Два Андрея и наша коллективная память

В год, когда одному из самых известных фильмов Андрея Тарковского «Зеркало» исполнилось полвека, другой Андрей — Плахов — выпустил новую книгу об одном из самых и противоречивых режиссёров XX столетия. Этот фолиант —результат размышлений аналитика кинопроцесса над целостностью усилий великих авторов, шлейф творчества которых тянется до сих пор. А имя автора книги «Тарковский и мы. Мемуар коллективной памяти» настолько на слуху, что представлять его образованной публике даже как-то неловко.

Книгасейчас как раз продается в Москве, по крайней мере, и вроде как успешно (дай-то бог). Вот и я, что называется, сподобилась: купила, открыла, зачиталась, увлеклась… Хотя именно эта книжка, в отличие от других плаховских, «тематических», сделана весьма оригинально: это не столько киноведческий труд, интеллектуально-аналитический, а чуть ли не исповедь, которую кто-то даже назвал «документальным романом». Да и в заголовке говорится ни о чем ином, как о нашей коллективной памяти: то есть о том переломном периоде в истории страны, когда кино, как ни странно это прозвучит, играло не сопутствующую, «декоративную» для общества роль, а сейсмографически точно отражало историческое время.

Вообще-то любой национальный кинематограф отражает сдвиги в истории страны («Форрест Гамп», например, и не только он), но в конце восьмидесятых в СССР это происходило гораздо интенсивнее, чем где бы то ни было, ибо с мертвой точки сдвинулась не только «шестая часть суши», но и граничащие с ней территории. Перестройка, к началу которой Андрей Плахов уже стал профессиональным критиком, перекроила, ни больше ни меньше, карту Европы – восточно-европейской ее части уж точно.

Личная биография Андрея, в конце семидесятых — еще совсем молодого человека родом из Львова, математика по профессии, притом успешного (во всяком случае, многообещающего) вскоре совпадет с «биографией» страны. Выпускник математического вуза, «технарь» внезапно поменял направление «главного удара» и приехал в Москву вместе с женой Леной — другом и, как говаривали раньше, соратником — поступать во ВГИК. Оба они закончат этот престижный по тем временам институт, стараясь осесть в Москве, хотя жить, собственно, было негде и не на что. Впрочем, как они справились со всем этим, прочтёте сами, очень вам рекомендую. Настоящий детектив в своем роде.

Помимо всего прочего, эта книга еще и «роман воспитания», то есть рассказ о том, как молодой человек, приехавший издалека, не имеющий связей в столице, а в кинокритике пока что нащупывающий свою стезю, шаг за шагом завоёвывал право дерзать от первого лица. Им, разумеется, двигал громадный интерес к кино — но сколько таких молодых людей я повидала на своем веку! Интеллектуальных, жадных до информации, киноманов, к тому же оснащённых знаниями в разных областях гуманитарной науки, несмотря на нашу культурную отсталость. Только вот где они сейчас, ума не приложу. Андрей же продолжает, патетично выражаясь, и по сию пору «стяжать истину», поскольку предмет его масштабных исследований, то есть искусство кино, в ХХ веке очень быстро обрело способность артикулировать человеческую мысль не менее объёмно и концентрированно, чем даже литература. Сделав громадный скачок от примитива к мировоззренческим и философским открытиям.
Так вот (приступаем, наконец, к главному), этот самый концентрат – духа, мысли, истины, трансцендентной вертикали, – воплощал в себе, разумеется, ни кто иной, как персонально Андрей Тарковский. Тот, кто стал «оправданием» советского кино, кто аккумулировал энергию платоновских эйдосов, парящих поверх барьеров цензуры и догляда.

Всё, что происходит на страницах этой книги (скандальный V съезд Союза кинематографистов, снятие запрета, в чём Андрей принимал личное участие как секретарь правления СК, с полочных фильмов, лежавших годами под спудом, блестящий Московский фестиваль 1987 года, почти детективная история с появлением «Покаяния», отказ от цензуры и прочая, лавина событий политических и культурных),  всё это проходило под знаком Тарковского. Похоже, как в культуре Пушкин – «наше всё», так и в кино наше всё – Тарковский. И никто другой.

Как Бергман, который порой раздражает шведов (видимо, тем, что перетянул персонально на себя одеяло всесветного интереса к их стране), так и Тарковский порой раздражает отечественного обывателя своей, скажем так, непомерностью: между тем внутренняя перекличка двух гениев, шведа и русского, – тоже одна из тем книги.

Цитирую:

«При всех сходствах и различиях миры Бергмана и Тарковского сближает высоковольтное напряжение поисков божественного. Амедей Эйфр, искусствовед-теолог и католический кинокритик, вывел четыре формулы христианского искусства, проиллюстрировав их опытом крупнейших кинематографистов (среди них два – скандинавы):

Присутствие Бога указывает на присутствие Бога (Дрейер)

Отсутствие Бога указывает на отсутствие Бога

(Бунюэль)

Присутствие Бога указывает на отсутствие Бога (Феллини)

Отсутствие Бога указывает на присутствие Бога (Бергман)

Александр Сокуров убежден, что Тарковский не был верующим человеком в православном смысле, а скорее «свободным философом», художником-демиургом с амбицией пересоздания мира. Его диалог с Богом — продолжение внутреннего спора с самим собой. То же самое можно сказать и про Бергмана с поправкой на его протестантизм, допускающий более прямые, без посредников, отношения с Создателем. Разве не прямота этих отношений родила великую сцену в «Седьмой печати», где Рыцарь играет в шахматы со Смертью…».

…Вот это отсутствие Бога у Бергмана, указывающее, как ни парадоксально, на его же присутствие, весьма ощутимо чувствуется и в «Андрее Рублеве»: и когда Андрей говорит с призраком Феофана, а за окном тем временем колесуют человека; и когда, по уши в грязи и под страхом наказания, льют колокол, и наконец раздается первый звон; когда Андрей отказывается писать адовы муки, ибо «зла не существует», дьявола нет…

Бергман, рассказывает Плахов, так никогда и не поговорит с Тарковским, хотя они виделись: опасаясь, видимо, что через переводчика (английский для них обоих неродной) их беседа превратится в поверхностно светскую.

Тем не менее Бергман восхищался «Андреем Рублёвым», как бы протянув невидимую нить между своими упованиями и творчеством Тарковского, тоже, как и он сам, стремящегося стяжать истину в формах чистого кино. Языка искусства изображения, каковой оба они обновили с невиданным размахом.

Незримый диалог Тарковского с гениями его эпохи (не только с Бергманом, но и, например, Параджановым) создавал как бы «дугу», внутреннюю связь духовных усилий, противостоящих советскому догматизму.

Плахов пишет о взаимовлияниях и движении искусства кино – центростремительном и центробежном, словно сходящиеся и расходящиеся круги, как о некоем целокупном организме, «облаке» смыслов, той духовной напряженности, каковая сейчас постепенно утрачивается.

И хотя это так, былого величия давно уж нет, критерии были когда-то заданы, есть на что и на кого равняться в нашем ужасающем мире. На бескомпромиссность, с какой художник идёт к своей цели порой даже ощупью, мучаясь и все равно достигая её.

Между тем новая книга Плахова, которому поначалу какое-то европейское издательство заказало книгу о Тарковском, – не заумно теоретическая: писать такую он отказался. О Тарковском столько написано, решил он, что его труд вряд ли что-то добавит в мировое «тарковсковедение». И решил подвести предварительные итоги иным способом, «антинаучным», зато — более читабельным: всё, о чём написано выше, тоже имеет место, но не только. Для так называемого «простого читателя», которому недосуг разбираться, куда же подевался Бог у Бергмана, который куда-то пропал и в то же время тут как тут (когда я выставила эту цитату в своём фейсбуке, все начали издеваться – так есть Бог или нет в конце концов?) – так вот для такого читателя эта книга тоже представляет интерес.

Ещё бы. Автор где только не побывал, кого только не знал, уж если сама Денёв и Моро с ним обедали! И не только. Взять на ходу интервью у вредного Алена Делона, окруженного секьюрити по самое не хочу, – это ли не репортёрский подвиг? А Милош Форман, эмигрант-невозвращенец, приехав из США, повидался через много лет со своей старинной знакомой, чешкой Галиной Копаневой, прямо в московской квартире Плаховых! Глазам своим не веря.

Масса приключений и совпадений: даже квартиру на Курской они с Леной, причём случайно, купили ровно в том доме, где жила Ирма Рауш, первая жена Тарковского (и сейчас живёт). Кажется, он знает всех и вся, и о каждом может рассказать чуть ли не детективную историю. При этом дружба (ну или общение) с великими у него не превращается в коллекционирование, как это часто бывает с людьми поверхностными.

В общем, книга поразительная: 500 страниц ума холодных наблюдений и сердца горестных замет пополам с разящей аналитикой, умело вкраплённой в «авантюрный» роман.

Еще один опыт истории века сквозь призму кино, особенно ценный потому, что автор – живой свидетель поступательного движения эпохи, запечатлённой в событиях реальной жизни. Ну и жизни, извините, духа. Браво, Андрей!