Пять лет и пять стран: зачем Жаннат Алшановой понадобилась копродукция?

«В какой-то момент я просто выдохлась» — говорит Жаннат Алшанова о своём опыте в мировом кино. Она одна из первых казахстанских режиссёрoв запустила дебютный полный метр через европейскую систему копродукции. Выпускница London Film School фактически сама спродюсировала свой дебют — «Победителей видно на старте» (Becoming). Историю о юной пловчихе, одержимой победой, продюсировали пять стран.

В интервью Галие Байжановой Жаннат рассказывает, каково снимать дебют стоимостью около миллиона евро, как устроена международная киноиндустрия изнутри, почему современный режиссёр должен быть одновременно продюсером, маркетологом и стратегом и чего на самом деле стоит путь к международной аудитории.

— Жаннат, ваш Becoming («Победителей видно на старте») —это копродукция пяти стран. Насколько сложно собрать международный проект? И почему у вас это получилось — сказалось ваше образование в менеджменте, характер или это просто стечение обстоятельств?

— Самое интересное, что изначально я стремилась этого избежать. У меня был другой проект, который предполагал копродукцию, и я его отложила, потому что подумала: для первого фильма это слишком сложно и слишком амбициозно, у меня просто не хватит ресурса всё это вытянуть. Я решила пойти более «локальным» путём — написать историю под Казахстан, снимать здесь и пытаться получить финансирование через Фонд кино. Я подавалась туда несколько раз, но ничего не двигалось: менялись правила, переносились дедлайны, всё время что-то сдвигалось. Но я параллельно подала этот проект на кинорынок в Италии — скорее как попытку не стоять на месте. Там неожиданно всё сработало: фильм выиграл несколько призов, и я познакомилась с будущими копродюсерами.

— После чего вы сразу нацелились на Европу?

— Такой цели не было. Сначала это был один европейский продюсер, которому понравился проект, потом постепенно начали выстраиваться связи, и в какой-то момент стало понятно, что проект нужно двигать через европейскую систему. Дальше всё пошло уже по этой логике: фонды, рынки, переговоры, и ты по ходу учишься — как строятся договоры, как делится финансирование, какие у всех условия. А вот почему мой первый проект получился именно таким… Я же не ракету изобрела, это вполне существующий процесс. Но здесь, да, сыграли сразу несколько факторов: и моё образование (менеджмент, маркетинг, финансы), и где-то, наверное, мой характер и готовность разбираться в сложных процессах, и, конечно, мои понимающие партнёры.

— С какими реальными сложностями сталкиваешься, когда фильм становится копродукцией нескольких стран?

— Их очень много. Со стороны кажется, что пять стран — это просто больше денег, но на деле это огромное количество обязательств. У каждой стороны есть свои условия: кто-то даёт финансирование, но хочет, чтобы часть съёмок или расходов происходила у них; у кого-то свои требования к команде, к постпродакшену, к участию тех или иных специалистов. И твоя задача — сложить всё это в один пазл, чтобы никто не потерял свои интересы и при этом фильм вообще мог состояться. Плюс юридическая сторона: из-за того, что у Казахстана не со всеми странами есть соглашения о копродукции, приходится дополнительно обсуждать условия, которые бы устроили каждую из сторон. И вторая большая сложность — бюджет: он растёт, потому что ты должен соответствовать всем этим условиям, и одновременно нужно удержать фильм в рамках. Это постоянный баланс между творческими задачами и продюсерской реальностью.

— Как в итоге сложилась история с финансированием на родине: вам ведь помог наш Фонд кино? И какая структура бюджета получилась?

— Да, в итоге фонд нас поддержал, но это произошло довольно неожиданно. Проблема в том, что европейские фонды обычно ждут, что у тебя уже есть национальное финансирование, а у нас, наоборот, чтобы податься на копродукцию, нужно сначала показать внешние деньги. Получается замкнутый круг. У нас просто совпало по времени: когда мы уже собрали значительную часть европейского финансирования, внезапно открылся приём заявок в фонд, и мы успели подать и попасть под критерии. Что касается структуры бюджета, то участие Казахстана не превышает 30 %, там доля и Фонда кино, и частных инвесторов. То есть основная часть — это именно европейские деньги, собранные через копродукцию и фонды.

— Как я понимаю, копродукция — это такая система, которая в первую очередь заинтересована в поддержке своей своих кинематографистов?

— Конечно, ведь каждая страна таким образом поддерживает свою индустрию и создаёт рабочие места у себя. Так, французская сторона даёт часть бюджета, то значительная часть этих денег должна быть потрачена именно у них — на их специалистов, услуги, постпродакшен. То же самое с другими странами. Например, тот же литовский фонд — сколько дал, столько же фактически и «вернул» себе через участие своих профессионалов и производство на их стороне. Какие-то этапы производства распределяются по разным странам, и всё это с разными ценниками. Повторюсь, копродукция — это постоянная сборка сложного конструктора, где важно соблюсти интересы всех.

— Сколько времени у вас занял весь этот путь — от сценария до премьеры?

— Пять лет. Из них около трёх лет ушло именно на поиск финансирования, сбор копродукции, все эти переговоры, заявки, ожидания. И это, наверное, самая сложная часть, потому что, с одной стороны, это процесс с понятными сроками: подал заявку и получил ответ через три месяца. Но при этом ты получаешь множество отказов. Каждый результат так или иначе меняет структуру проекта и его финансирование. Я думаю, мы за эти три года подали практически во все существующие европейские фонды. Некоторые отказывали, и мы пробовали снова.

Это требует очень большого терпения, потому что ты всё время находишься в подвешенном состоянии: фильм как будто ещё не начался, но уже занимает всю твою жизнь.

— В итоге ваш фильм стал европейским проектом. И что это означает на практике?

— Да, по документам это европейский фильм — у него французский сертификат, и он считается французским проектом с копродукцией других стран. Это, по сути, юридический статус, который позволяет участвовать в европейской системе фондов и поддержки.

— Если бы у вас был выбор — снова пройти этот сложный путь копродукции или снимать только на казахстанские деньги, что бы вы выбрали?

— На самом деле тогда у меня не было выбора — я шла туда, где проект мог состояться. Но если гипотетически сравнивать, то, конечно, с локальным финансированием было бы проще. У тебя больше контроля, ты сам выбираешь команду, ты работаешь с людьми, которых понимаешь. А в копродукции ты всё время находишься в процессе адаптации: новые люди, разные культуры, разные подходы к работе. Плюс постпродакшен может быть разбросан по нескольким странам, и это тоже усложняет процесс. С одной стороны, звучит очень красиво — Франция, Нидерланды, международный проект. А с другой — это постоянная работа на стыке разных систем, где нужно всё время находить баланс и договариваться.

— Вы говорили, что были вымотаны после дебюта — это связано именно с тем, что вы совмещали несколько функций, в том числе и продюсерских?

— Да, во многом из-за этого. Я не только режиссировала и писала сценарий, но и продюсировала проект через свою компанию. В подготовительный и съемочный период продюсерскую часть на себя полностью забрали мои исполнительные продюсеры – Евгения Морева и Асель Ержанова. Без их профессионализма проект бы точно не состоялся. Но в итоге всё равно остаётся огромный пласт работы: бюджеты, отчёты, договоры, обязательства перед копродюсерами, которые тянутся ещё долго после съёмок. Это не заканчивается с финальным монтажом — хвосты могут тянуться годами. И в какой-то момент ты просто понимаешь, что выдохлась, потому что одновременно держала слишком много процессов в голове.

— А международная команда из разных стран, с разным пониманием кинопроцесса, это больше обогащает процесс или изматывает?

— И то, и другое. Но честно скажу: выгореть на проекте было от чего. Во-первых, ты всё время находишься в режиме «перевода» — не только языкового, но и профессионального. Голландцы работают со звуком по одной системе, французы — по другой, у каждого свои привычки, свои стандарты, свои ожидания от процесса. И тебе нужно не просто это понять, а ещё и собрать в единый механизм, где всё работает вместе. Это постоянные маленькие челленджи: понять, как человек мыслит, как он принимает решения, насколько тебе это подходит. Это всё время проверка — и людей, и процесса, и даже себя: комфортно ли тебе в этой системе или нет. Поэтому это не про романтику «международного проекта», а про очень плотную работу на стыке разных культур.

— У вас была оператор из Франции, а остальные откуда?

— Команда действительно получилась очень международной. Францию представляли оператор, продюсер, колорист, звукорежиссёр, монтажёр и композитор. Голландцы подключались к звуковому монтажу. Из Литвы были актёр, художник по костюмам, второй режиссёр и команда по съёмкам на воде. Это круто с точки зрения возможностей, но с точки зрения управления — очень непростая конструкция. Реально такая «вавилонская башня».

— При таком международном составе чувствовалась ли разница между «своими» и европейской командой?

— Да, и это, наверное, было самым неожиданным моментом. Я очень переживала, как всё сложится, потому что язык, опыт, культурные различия — всё это могло стать проблемой. Но в итоге именно казахстанская команда стала для меня огромной опорой. Мы все друг друга знаем, у нас есть общий контекст, и от всех — от осветителей до водителей — я чувствовала реальную поддержку. Это было очень важно, потому что с европейцами сложнее: вы не знакомы, они прилетают на конкретную задачу и уезжают. А здесь включалась какая-то внутренняя солидарность, эмоциональная поддержка, ощущение, что мы делаем общее дело.

— Были ли заметны какие-то национальные особенности в работе — например, в дисциплине или подходе к съёмкам?

— У нас изначально были европейские стандарты работы — и это сильно повлияло на процесс. Мы снимали в Казахстане, но всё было очень чётко организовано: расписан весь график, все съёмочные часы. Переработок практически не было, в целом всё шло строго по плану.  При этом бытовые вещи, конечно, оговаривались заранее: условия проживания, логистика, базовый комфорт. Понятно, что никто не жил в плохих условиях, но все понимали, что «Риксосов» не будет — бюджет ограничен.

— Когда вас спросили про главный триумф на проекте Becoming, вы хотели ответить «выжить». Это шутка или правда было настолько сложно?

— Шутка, конечно, но сложностей и вправду было много. У нас была своя драма: мы долго не могли запуститься в производство, потому что европейская система очень строгая — пока не закрыто финансирование и все формальности, ничего не двигается. Мы не могли утвердить операторов, съёмочную группу, всё упиралось в бюрократические моменты. В итоге, когда проект наконец запустили, у нас оставалось всего две недели подготовки с оператором до начала съёмок. Это очень маленький срок, особенно для дебюта, со всей логистикой и новой командой. И ты оказываешься заложником ситуации: сдвинуть съёмки нельзя, потому что уходит натура, холодает, а переносить на следующий год — значит потерять часть финансирования. Поэтому приходилось в этих условиях быстро всё собирать в одну картину, и это, конечно, влияло и на процессы, и на взаимоотношения внутри команды.

— Как при этом сохранить в себе режиссёра, когда большая часть работы превращается в продюсерскую и организационную?

— Я думаю, ключевой момент в том, чтобы собрать вокруг себя крепкую продюсерскую команду. Одному контролировать все процессы просто невозможно, да и пагубно для самого фильма. Конечно, сложно полностью отключиться от каких-то продюсерских вопросов, но я всегда старалась возвращаться к самому фильму. И почаще напоминать себе, ради чего я вообще начала это.

— Сегодня режиссёр должен быть «осьминогом» — и продюсером, и юристом, и маркетологом, и пиарщиком. А нельзя от этого отстраниться и заниматься только творчеством?

— В идеале нужно найти продюсера, с которым у вас сложится классный тандем. Но это как брак: одно дело, что вы друг другу рассказываете в начале процесса, и другое — что вы друг о друге думаете в конце. Несмотря на то, что совмещать несколько ролей было достаточно сложно, я всё равно считаю этот опыт бесценным, потому теперь я понимаю, как всё устроено, знаю «язык» этого процесса и могу легче ориентироваться в разных этапах создания фильма. Режиссеру всегда приходится находить выходы из сложных ситуаций, поэтому понимание производственной стороны процесса очень часто помогает точнее увидеть полную картину.

— У вас получилось продать фильм?

— Это ещё одно откровение: с коротким метром ты радуешься самому факту отбора и приглашению на фестивали, а с полным метром оказывается, что на этом нельзя останавливаться, дальше начинается ещё одна большая работа — его нужно продавать. Важно, чтобы он жил дальше после фестивалей, находил зрителя и не заканчивался только фестивальным показом. Мы потихоньку этим занимаемся: благодаря нашим копродюсерам фильм уже продан в Швецию и Нидерланды, там будет небольшой прокат. Каждый из наших копродюсеров берёт на себя релиз на своей территории. В Казахстане прокат, надеюсь, тоже будет. Мы делаем всё для этого.

— Поговорим о самом кино. В вашем дебютном коротком метре «Конец сезона» опытная актриса Роза Хайруллина, а в полнометражном дебюте — Тамирис Жангазинова. С кем было легче?

— Их нельзя сравнивать. Хотя для Тамирис это первая главная роль в полнометражном кино, она вообще не новичок — у неё большой опыт, она с детства снимается, для неё площадка — это естественная среда. С Розой вначале было даже сложнее: у нас был непростой старт, ей не нравился сценарий, были сомнения, напряжение. И это показало мне, что опыт не отменяет уязвимости — актёры в любом случае очень чувствительные. Но если режиссёру удалось выстроить доверительный диалог, актёр готов открыться. Язык кино ведь довольно абстрактный: он про образы, ассоциации, эмоции, жизненный опыт и точки соприкосновения. И важно, чтобы вы оба «говорили» на одном языке, могли почувствовать и довериться друг другу. От этого, мне кажется, зависит гораздо больше, чем от того, дебютант перед тобой или очень опытный актёр.

— Говорят, у вас какой-то был грандиозный кастинг, почему? Никто не подходил?

— Наоборот, хотелось посмотреть всех. Мы сделали очень большой кастинг вместе с кастинг-директором Надин Цой. Она буквально проехала по школам, университетам, театральным лабораториям, плюс был открытый набор — кто-то просто присылал анкеты через Instagram. И я, честно, была поражена насколько у нас классные девчонки. Я плохо знала это поколение, потому что в основном была знакома с актрисами своего возраста, а тут — совершенно другой срез. Они какие-то более свободные, более открытые, чем, мне кажется, наше поколение. Видимо, выросли уже в других условиях, с другим ощущением себя. Поэтому сам процесс кастинга был очень интересен — мы сначала смотрели индивидуально, потом сужали круг, а дальше делали групповые пробы, чтобы понять, как они существуют в ансамбле.

— Насколько важны были физические навыки — например, плавание — при выборе актрис?

— Мы, конечно, не ставили задачу найти сразу и актрис, и профессиональных пловчих, но базовое требование было — чтобы они не боялись воды и могли держаться на ней. Всё остальное уже решалось в процессе: где-то работали дублёрши. Но Тамирис, например, играла сама, потому что там много крупных планов, и в таких сценах уже невозможно подменить актрису — зритель сразу это почувствует.

— А чем она вас обаяла, почему вы её выбрали?

— Я про неё, если честно, вообще ничего не знала до кастинга, мы делали с ней несколько сцен: она пробовала одна, потом с актрисами, которые претендовали на роль мамы и девчонок, и во мне её игра отозвалась. Меня зацепило, что при всей своей жизненной экспрессивности и подвижности она умеет очень тонко передавать состояние одним взглядом. Она очень органична в кадре и отлично сыгралась со своими партнерами по сценам.

—  В начале интервью вы сказали, что хотели дебютировать с другим фильмом — Mother Tongue. О чём он был?

— Этот проект был про одну нашу деревню в Акмолинской области, жители которой заболели сонной болезнью. Помните же была такая в 2000-х. Мы даже успели его представить на кинорынке в Пусане, получили приз от ARTE, и в какой-то момент мне казалось, что сейчас всё пойдёт дальше легко и логично. Но этого не произошло. Я начала искать поддержку, но всё время не хватало какой-то валидации — проект нигде не проходил. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что, возможно, он просто слишком сложный: и с точки зрения финансирования, и для меня самой.

—  Почему?

— Там была довольно многослойная история — журналист приезжает расследовать происходящее, но параллельно погружается в свои личные, экзистенциальные переживания, плюс в этом всём был элемент мистики. Я решила отложить его и попробовать сделать что-то «проще». Хаха, наивная. Сам проект я не закрыла — он просто ждёт своего времени. Надеюсь, однажды он случится…