«Наш Олонхо может стать якутским «Властелином колец»
Режиссёр Степан Бурнашев о том, как якутское кино стало мировым феноменом
Якутское кино сегодня знают далеко за пределами Якутии. Его называют феноменом, изучают на фестивалях и приводят в пример другим национальным кинематографиям. Режиссёр Степан Бурнашев — один из тех, кто сформировал его современное лицо. В 2022 году его фильм «Айта» стал рекордсменом проката, а затем оказался в центре громкого скандала с отзывом прокатного удостоверения Роскомнадзора. Мы поговорили с автором «Айты» о том, каково иметь в своей фильмографии запрещённый фильм, о международных проектах и о том, почему даже успех не заставил его задуматься об отъезде из родной Якутии.
— Степан, вы представитель знаменитой якутской кинематографии, как вы считаете, есть ли у кино национальность?
Определённо есть. Конечно, не в том смысле, в котором мы понимаем слово «национальность». Я имею в виду, что кино так или иначе отражает нашу культуру, язык, традиции, поэтому оно получается особенным и непохожим ни на какое другое. Все мы знаем про иранское кино, про казахское, якутское, французское, японское или корейское. Тут перечислять мы можем долго, но надо понимать: для того, чтобы национальная кинематография стала узнаваемой и вышла на мировую аудиторию, нужно немало времени. Даже французское кино не сразу завоевало мир. А корейская индустрия? Чтобы она стала такой, какой мы её видим сегодня, ей потребовались не только таланты и упорство их кинематографистов, но и огромная работа и большая, в том числе, финансовая поддержка на протяжении многих лет.
— У вашего кино точно есть свой неповторимый вайб, а какой, по-вашему, — якутский кинематографический стиль? Что объединяет фильмы, снятые саха?
Мне кажется, все наши истории про человечность. Во всех якутских картинах много внимания уделяется отношениям между людьми, честности, способности оставаться человеком в сложных обстоятельствах. Мы до сих пор сохранили очень тесную связь со своей землёй, культурой, традициями и мировоззрением предков, и это неизбежно отражается в историях, которые мы рассказываем. Ещё одна большая тема — взаимоотношения человека и окружающего мира, природы.
— У нас всё в степи снято, у вас — в тайге… И очень много историй, которых без такого ландшафта трудно представить.
В 2017 году в Пусане была программа с фокусом на якутском кино, где показывали семь полнометражных и несколько короткометражных картин. После одного из показов один зритель заметил интересную вещь: оказывается, во многих наших фильмах присутствует тема дороги и пути. Тогда мы сами задумались об этом. Так и есть. Якутия — это огромная территория, и для нас дорога всегда была важной частью жизни. Поездка к родственникам, возвращение домой, путешествие через большие расстояния — всё это естественным образом проникает в наши истории. Поэтому мотив пути действительно можно назвать одной из характерных черт якутского кино.
— Почему, на ваш взгляд, именно в Якутии сформировалась такая сильная кинематографическая культура, вас ведь очень мало, а режиссёров больше, чем где-либо?
У меня есть своё объяснение этому феномену. Думаю, в нашем случае огромную роль сыграл эпос Олонхо — это древняя поэма, которую принято пересказывать и передавать это искусство из поколения в поколение. Существовали и существуют до сих пор специальные сказители, олонхосуты, которые ходят из дома в дом и рассказывают эти истории. Люди собирались и слушали их по несколько дней подряд — иногда семь ночей и шесть дней. Там такие грандиозные повествования, что «Властелин колец» просто плачет в сторонке. По масштабу фантазии наши сказания не уступают крупнейшим мировым фэнтези-сагам, а по количеству событий и персонажей, может, и превосходят их. Там одна битва может описываться целый день.
— А какая там общая канва?
В основе обычно лежит борьба богатырей Айыы с силами нижнего мира, но внутри огромное количество персонажей, событий, описаний, песен и образов. Подробно описывались герои, их оружие, одежда, происхождение. Всё это формировало очень сильное образное мышление. Мы считаем, что именно Олонхо во многом воспитало в якутском народе любовь к историям и большое количество творческих людей.
— Получается, якутский эпос рано или поздно дождётся своей экранизации. Сейчас это вопрос денег?
Да. Многие мечтают снимать фильмы по мотивам Олонхо, но это требует, как вы заметили сами, серьёзных бюджетов. Такие истории предполагают создание уникального мира с большим количеством персонажей, визуальными эффектами. При этом работа в этом направлении уже ведётся. Например, продюсер Марианна Сиэгэн сняла фильм «Хаар кынат», что можно перевести как «Снежное крыло», или «Снежные крылья». Насколько я знаю, картина должна выйти уже в ближайшее время.
— Может ли якутский эпос стать основой для международной фэнтези-франшизы масштаба «Властелина колец»?
Верю, что да. Повторюсь, Олонхо — это огромный мир с богатой мифологией и особенной системой образов. Я уверен, что такой материал способен заинтересовать международную аудиторию. Когда у нас появятся бюджеты и производственные возможности соответствующего уровня, мы сможем показать всю красоту наших мифов на весь мир.
— Вы же снимаете всё время в холоде, как это влияет на кино? Труднее ли снимать? Может быть, истории от этого становятся мрачнее и суровее?
Я снимал зимой несколько фильмов — «Чёрный снег», «Наша зима», «Беглый», его мы вообще снимали в январе при минус 58 ° C. Практика показывает, что люди выдерживают такие съёмки хуже, чем техника. Конечно, возникают определённые сложности, связанные с оборудованием и организацией процесса, но со временем мы адаптировались. Так что тут проблем нет. Зима и холод — это просто часть нашей жизни. Наверное, наш северный ландшафт и экстремальные погодные условия создают особую атмосферу, которую невозможно воспроизвести где-либо ещё. Это туман, иней, заснеженные деревья, бесконечная белизна, ощущение красоты и одновременно опасности. Всё это неизбежно влияет на визуальный язык и на само повествование.
— Интересно, какими бы были якутские фильмы без этой природной суровости?
Такими же особенными. Дело ведь не в климате. В любом якутском фильме, даже если это современная городская история без мистики и фольклора, всё равно чувствуется наша культурная самоидентификация. Даже если действие разворачивается в урбанистической обстановке, видно, что фильм снят саха.
— Как нынешняя геополитическая ситуация повлияла на международное присутствие якутского кино?
К сожалению, очень сильно, прежде всего на фестивальную жизнь. До последних событий у якутского кино был заметный международный подъём: фильмы активно попадали на фестивали, рос интерес со стороны зарубежной аудитории. Затем этот процесс застопорился по известным причинам. Мы потеряли доступ к крупнейшим международным фестивалям. Поэтому приходится искать другие пути — через копродукцию, профессиональные рынки, индустриальные платформы и новые формы международного сотрудничества.
— Получается, несмотря на сложности с фестивалями, якутское кино всё ещё присутствует на международном рынке?
Да, возможности всё равно остаются. Сегодня, например, огромное количество фильмов доступно на международных платформах вроде Amazon. Несколько якутских картин были проданы для показа в США, Европе, Австралии и других странах. Поэтому нельзя сказать, что двери полностью закрыты. Если фестивальный путь стал сложнее, это не означает, что невозможно найти зрителя. Мы продолжаем ездить на кинорынки, знакомиться с продюсерами и дистрибьюторами, искать новые формы сотрудничества. Это уже приносит определённые результаты, в том числе в сфере международной копродукции. Конечно, всем хочется попадать на крупнейшие фестивали, но пока приходится работать с теми возможностями, которые есть.
— Над какими проектами вы трудитесь сейчас?
Сейчас я заканчиваю работу над триллером «Пентхаус», который я снимал в Малайзии. Главные роли исполнили наша Ирина Михайлова и представитель дзайнити (так называют корейскую диаспору в Японии), актёр Содзи Араи (звезда сериалов: Tokyo Vice, Pachinko, Cobra Kai). Картина уже готова, сейчас мы вместе с дистрибьюторами занимаемся её дальнейшей судьбой. Это история семьи с ребёнком, которая переезжает из США в Куала-Лумпур. Муж — американец японского происхождения, жена — саха. Они поселяются в пентхаусе, после чего героиня начинает слышать странные голоса и звуки. Муж винит во всем послеродовую депрессию, но там не так всё просто — в картине будут элементы хоррора, мы затронем тему шаманов, злых древних духов и другие темы.
— Получается, вы ушли в копродукцию?
Да, сейчас у меня в разработке ещё два полнометражных проекта. Первый называется «Таяние». Его мы разрабатываем вместе с американскими партнёрами, а снимать планируем в Якутии. Второй проект — Almost There («Почти там»). Это международная история, которую мы хотим реализовать вместе с партнёрами из Японии и Франции. В центре сюжета — путешествие двух мужчин, саха и японца, которые проходят путь из одной точки в другую, постепенно узнавая друг друга через разговоры и совместный опыт. Сейчас по обоим проектам продолжается поиск финансирования.
— С вашим опытом и репутацией находить финансирование стало легче?
К сожалению, нет. Многие думают, что известность автоматически решает вопрос с деньгами, но это не так. Финансирование по-прежнему остаётся одной из самых сложных задач. Поддержка кино сегодня ограничена, бюджеты растут, а денег больше не становится. Если условно свою «Айту» я снимал за четыре миллиона рублей, то сегодня фильм такого масштаба уже невозможно сделать меньше чем за десять миллионов. Производство дорожает постоянно, поэтому поиск финансирования остаётся серьёзной частью работы независимо от известности режиссёра.
— «Айта» остаётся вашим самым известным фильмом, но и при этом в России он запрещён. У него отозвали прокатное удостоверение из-за «деструктивной информации, противоречащей принципам единства народов России», там одним из подозреваемых в исчезновении якутской девочки был русский милиционер. Что чувствует режиссёр, когда его кино запрещают?
Конечно, не о такой известности мечтает режиссёр. Любому автору хочется, чтобы о его фильме говорили из-за художественных достоинств, а не из-за запретов или скандалов. Это досадно.
— Но ведь фильм стал после запрета еще более популярным?
Но «Айта» была успешной картиной и до всего этого хайпа. Фильм хорошо показал себя в прокате, на тот момент в Якутии он установил рекорд по сборам (сейчас в общей сложности, он собрал около 26 млн рублей, в то время как снят был за четыре млн). Он получил признание зрителей и профессионального сообщества. К сожалению, международная фестивальная история сложилась не так, как могла бы, из-за геополитических обстоятельств. Но фильм получил награды на российском фестивале авторского кино «Зимний». Запрет же сделал фильм ещё более известным.
— Сначала картина спокойно отработала в кинотеатрах, затем вышла на онлайн-платформах — и тогда всё началось?
Да, после этого фильм был ограничен по требованию Роскомнадзора. Потом один из телеграм-каналов обратил на это внимание, и история начала стремительно разрастаться. Информационный повод оказался настолько громким, что о фильме стали говорить люди, которые раньше даже не слышали о якутском кино. Количество просмотров «Айты» на пиратских ресурсах выросло в разы, а сама картина стала гораздо более узнаваемой.
— Вы привозили фильм в Алматы, и я в своей рецензии на «Айту» писала, что финал капитулировал перед темой, которую он затронул. Почему вы сознательно отказались от более жёсткого финала?
Потому что изначально я снимал совершенно другое кино. Несмотря на всю сложность и конфликтность ситуации, мне хотелось рассказать историю о любви и человечности.
Я до сих пор верю в людей и верю, что человечность должна побеждать даже в самых тяжёлых обстоятельствах.
Конечно, у меня был соблазн сделать финал гораздо жёстче. Более того, один крупный международный фестиваль и сейлз-агенты прямо предлагали изменить концовку. Они считали, что фильм от этого выиграет. Возможно, с точки зрения фестивальной стратегии так и было бы. Но тогда это была бы уже другая история.
— То есть для вас важнее остаться верным первоначальному замыслу, чем соответствовать ожиданиям фестивалей или критиков?
Безусловно. Для меня важно быть честным прежде всего перед самим собой. Если бы я изменил финал ради того, чтобы фильм выглядел более ясным, лучше продавался или имел больше шансов на фестивальную карьеру, я бы предал ту историю, которую хотел рассказать с самого начала. Я прекрасно понимал, что мой финал вызовет споры и вопросы. Но я сознательно пошёл на этот выбор, потому что видел фильм именно таким. Фильм существует не только для критиков, отборщиков фестивалей или сейлз-агентов. Очень многим зрителям эта концовка понравилась. Более того, большая часть аудитории приняла её именно так, как я и рассчитывал. Поэтому я спокойно отношусь к тому, что мнения разделились. Для меня важнее было сохранить идею фильма и остаться честным по отношению к самому себе.
— После запрета «Айты» у вас не возникло желания всё бросить или уехать?
Нет. Конечно, ситуация была неприятной, но я не из тех людей, которые сдаются после первой трудности. У меня такой характер: если я что-то начал, я стараюсь довести это до конца. Это один из моих главных жизненных принципов. Другой принцип — честность. Я всегда стараюсь рассказывать истории максимально честно и двигаться вперёд независимо от обстоятельств. И, конечно, я люблю свою родину и уезжать оттуда никогда не планировал. Там живут мои родители, мои дети, там прошла вся моя жизнь. Если я и буду куда-то уезжать, то только временно — ради съёмок фильма, работы над проектом или какого-то профессионального опыта. Но связывать своё будущее с эмиграцией не в моих планах.
— А как вы относитесь к тому, что Арсен Томский переехал в Казахстан, и многие якуты сегодня живут здесь?
Это их личный выбор. Я никого не осуждаю и не считаю, что здесь есть правильное или неправильное решение. Но я думаю о другом: когда народ и так немногочисленен, любой массовый отъезд постепенно приводит к утрате идентичности. Очень часто уже к третьему поколению ослабевает связь с языком, культурой и традициями. Поэтому мне важно оставаться там, где мои корни.
— Как вы относитесь к критике авторского кино? Очень часто режиссёрам говорят, что они показывают свой народ или свою страну не с лучшей стороны?
Мне кажется, критика и дискуссии — это нормально. Если фильм вызывает споры, если люди спорят между собой, кому-то он нравится, а кому-то нет, значит он затронул какую-то важную тему. Гораздо хуже, когда произведение вообще никого не волнует. Поэтому я спокойно отношусь к критике, особенно если она аргументированная. Искусство должно провоцировать разговор.
— В Казахстане режиссёров нередко упрекают в том, что они показывают страну слишком мрачной и проблемной. Вам знакомы подобные претензии?
Да, и мы сталкивались с похожими реакциями после фильма «Ыт», который мы сняли с Дмитрием Давыдовым. Некоторые говорили, что картина получила признание только потому, что показывает якутов в негативном свете. Но я никогда не ставил перед собой такой задачи. Меня интересуют не национальные недостатки, а проблемы современного общества. Это совершенно разные вещи. И очень показательной для меня стала реакция зрителей на Варшавском кинофестивале, где «Ыт» участвовал в основном конкурсе. После первого показа на фильм буквально невозможно было попасть — сработало сарафанное радио, залы были переполнены. Но главное — люди не обвиняли нас в том, что мы кого-то очерняем. Наоборот, они вставали и благодарили за то, что увидели на экране собственную жизнь и собственные проблемы.
— Получается, вас интересуют универсальные темы, а не локальная критика общества? Именно так. «Ыт» — это альманах, в котором мы поднимаем темы выбора, например. У нас есть история о том, как даже внутри семьи разные взгляды приводят к конфликтам и разрыву отношений. Есть история о коррупции, где люди готовы закрывать глаза на преступление ради собственной выгоды. Всё это кажется локальным только на первый взгляд. На самом деле такие проблемы существуют в любой стране. Именно поэтому зрители в Польше, Германии или любой другой точке мира узнают в этих героях самих себя. Я за то, чтобы в кино поднимались такие вопросы, которые будут интересны и в Якутии, и в Казахстане, и в Америке, где угодно.