О Михалкове, которого нет
В день юбилея мировой кинознаменитости кинокритик Диляра Тасбулатова вспоминает, каким он парнем был, пока его не хватил «Солнечный удар».
21 октября 2025 года Никите Сергеевичу Михалкову исполнилось 80. По сути, возраст патриарха, то есть время, как известно, собирать камни. Тем более что за долгую жизнь он разбросал их более чем достаточно, причём во всех направлениях.
…Вообще-то Михалков в своем роде — уникум, хотя у этого слова не всегда положительный оттенок, уникумы бывают разные. Представим себе гипотетическую ситуацию — некий человек, пребывая в состоянии летаргии лет эдак двадцать, будучи поклонником Михалкова, пока не слёг, наконец проснулся и… не узнал своего кумира (и опять заснул, как говорит мой приятель).
Дело в том, что в последние лет двадцать как Никиту Сергеевича интересует далеко не режиссура: достаточно просто заглянуть в Википедию, чтобы ознакомиться с его неутомимой деятельностью во множестве сфер. Где он только ни заседает, чем только ни руководит, чего только ни преподает и пр. При этом ему хватает времени (где он только его берет, ума не приложу?) и на бизнес. И не какой-нибудь мелкий, вроде пары магазинов, пусть и на Арбате, а настоящий, с размахом и миллионными прибылями, причём не только в России. Там и виноделие, и бог знает что еще. Снос исторического здания Дома кино, которого он так долго добивался, вот уже лет пятнадцать как, — самое резонансное его деяние. К величайшему сожалению…
То есть, сами понимаете, перед тем, кто взялся отметить юбилей этого человека, стоит нелегкая задача: о чем писать? О Михалкове-бизнесмене? Или о конспирологе, который озабоченно предупреждал, что, дескать, Билл Гейтс намеревается уничтожить человечество (то ли чипы вживив во всех нас, болезных, то или еще что-то)? Радетеле крепостного права и монархисте — и это в ХХI веке? Или о режиссере, к тому же талантливом и — справедливо, между прочим, — во времена оные увенчанным главными наградами мирового кино, в числе которых и Оскар?
С одной стороны, сложный вопрос. С другой — довольно ясный и простой. Чтобы описать вот это всё, нужен талант пламенного трибуна-обличителя, каковым я не обладаю, к тому же здесь, в нашем трудном случае, может понадобиться еще и социолог, а может, и психолог… Даже, думаю, философ: я уж и не знаю, товарищи, кто, собственно был бы лучше.
Так что остановимся лучше на вкладе Никиты Сергеевича в кинематограф.
Надо сказать, что фильмы его я порой пересматриваю, хотя заняться мне есть чем, и какой-нибудь сноб скривился бы иронически — мол, лучше бы Бергмана пересматривала. Лучше или нет (пересматриваю я и Бергмана, есть такой грех), не знаю, но и «Неоконченную пьесу для механического пианино» совсем недавно видела, и мои любимые «Пять вечеров», и «Я шагаю по Москве», где, как известно, Никита – в главной роли, причём совсем еще мальчик, ему там восемнадцать. И какой мальчик — чудо… Смотрю я время от времени и «Родню», и «Ургу», и даже далеко несовершенных «Утомленных солнцем» (те, что под номером один, конечно), тем не менее в иных эпизодах близких гениальности.
Профанное мнение, что, мол, профессия режиссера гроша ломаного не стоит — мол, дайте человеку хороших актёров, оператора, сценарий, так вам любой дурак снимет, — именно что профанное. Не любой и не дурак, уверяю вас. Это киноведы понимают, обыватель часто путается в показаниях.
Возьмем хотя бы «Пять вечеров» — «маленький» фильм, снятый целиком в павильоне, чуть ли не за три недели, иногда с одного-двух дублей («Люся, поднажми!», кричал он Гурченко), за сущие копейки и в срок (студийный план горит) — требовал невероятного мастерства. Объяснить, в чём тут «фишка», впрочем, невозможно: искусство режиссуры необъяснимо, всякий раз заново теряешь «девственность», ибо каждый фильм требует своего подхода, ракурса, собранной в кулак воли демиурга, не побоюсь этого слова, и особенного взгляда на реальность. Плюс, конечно, обстоятельства непреодолимой силы — не цунами, конечно, не приведи господи, но и маленькой сметы, внезапной болезни актеров, чиновничьего догляда вполне хватает, чтобы сойти с ума. И тут дело даже не в мастерстве, это само собой, а в чём-то таком, что никто не может объяснить: говоря возвышенно, в почве и судьбе, в приливах вдохновения, которые накатывают на тебя посреди суеты съёмок, нехватки средств, дикого бардака и прочего, прочего. Много чего — и Люсю Гурченко нужно было успокоить, чтоб не переигрывала, не тянула одеяло на себя (так Михалков боролся и с Мордюковой в «Родне», больно уж она яркая), и с Володиным, автором, справиться (уникальный случай, тот НЕ ХОТЕЛ, чтобы эту его пьесу ставили, называя ее «дрянью»), и то, и это, и пятое, и десятое. Недаром профессия режиссёра стоит на втором месте после летчика-истребителя, инфаркты-инсульты, запои и разводы вам обеспечены, лучше не соваться. Триер вон до Паркинсона доигрался, кошмар. Нервы, нервы…
Конечно, «Пять вечеров», как опять-таки сказал бы завзятый сноб, — не то чтобы «шедевр всех времён и народов», однако звучащая там нота подспудного трагизма существования, пережитого страной кошмара, оставшегося как бы за пределами картины, в анамнезе, и явленного через судьбы Тамары и Саши Ильина, — это ли не приметы настоящего искусства? В истории кино фильм останется, да и остался, как обретённый через тернии и страдания катарсис. Когда с экрана телевизора, одного из первых в стране, с линзой, в коммуналке у Тамары, на нас смотрит Ван Клиберн, первый американский пианист, посетивший СССР, с трудом произнося по-русски «Я лублю вас» (именно так, через У), в зале плачут.
…Что же касается «Механического пианино», сценарий которого основан на нескольких пьесах Чехова, то есть на одной, ранней, считавшейся неудачной, плюс рассказы, то и здесь в ту пору молодой Никита Сергеич удивил всех невиданным мастерством. Как драматурга Чехова почему-то считали «скучным», пьесы его многих раздражали, хотя чуть ли не каждый театр в СССР считал своим долгом нудно и подробно, так сказать, «реалистически», в мхатовском духе, отметиться. Действительно, тоска зеленая. Так вот, Михалков делает с Чеховым нечто невообразимое (по крайней мере тогда, сейчас уже его ставят и авангардно): то есть живое, пульсирующее, интонационно упоительно точное, а уж актерский ансамбль слажен как в ином виртуозном оркестре. Известно, что для такого эффекта чуть ли не «документальности» происходящего, живости, Михалков увез группу в какое-то бывшее барское имение, на природу, где они вживались в свои роли, называя друг друга на «вы» и по имени-отчеству. Жили, в общем, как дворяне прошлого. Результат превзошел все ожидания: такого темпераментного Чехова, «певца сумерек», по крайней мере в России, в СССР то бишь, не видали. Хотя «Пианино» снимали за копейки, опять-таки в короткие сроки и прочее. Фильм, однако, до сих пор не устарел и смотрят его с неизбывным интересом, хотя за прошедшие полвека кинематограф чего только ни изобрел…
«Несколько дней из жизни Обломова», пожалуй, не так совершенны, если судить строго, но тоже обновили русскую классику, к которой было принято относиться с ненужным пиететом, академическим придыханием, отчего иные экранизации отдавали мертвечиной. Будто это снятый на пленку МХАТ, причём МХАТ на излете.
Да и «Урга», фильм о жизни монгольских пастухов (может, кроме одного эпизода, чуть натужного) поразила критиков, да и зрителей тоже, умением Михалкова работать с «этникой», когда режиссер смотрит на своих героев не сторонним взглядом снисходительного европейца, а как бы изнутри. Что, скажу вам по секрету, невероятно сложно: в этой картине он опять меняет углы атаки, привычную оптику, это вам не русская классика, более близкая автору.
Конечно, далеко не все его фильмы равноценны и совершенны по исполнению, как, скажем, «Механическое пианино» или «Пять вечеров». Даже в «Родне», которую я нежно люблю, несмотря на некоторую двусмысленность месседжа, есть свои недостатки. Не по форме, пожалуй, скорее — концептуальные: опять эта навязшая в зубах тема, что, дескать, миром спасёмся (идея Достоевского вообще-то). Каким таким миром — не даёт ответа. Но точность социального диагноза, выбор сценария, написанного мастеровитым Виктором Мережко, социологом от бога, упоительный кастинг, Мордюкова «против» Крючковой, а они обе гениальны, горькая ирония и пр. А главное – народ в лице великой Нонны Викторовны, этой матери-земли, нац. символа России, – в новых, неприглядных обстоятельствах. Деревня разрушена, по-настоящему «городскими» эти героини, да и все вообще, никогда не станут, хоть и в Москву бы переехали (как мои соседи в Химках, лишь внешне похожие на так называемую интеллигенцию). Еще Шукшин описал этот феномен городского мещанства, отрыв от корней: да и корни, вот в чём сила этой картины, давно уже не подпитывают.
…Размеры этой статьи не позволяют мне развернуться, хотя о Михалкове (прежнем) можно и толстенный том написать, его фильмография того стоит, пусть он и не новатор мирового уровня. Хотя порой отдельные эпизоды, причём в фильмах не самых совершенных, достигают именно что мирового. Я прошу прощения за нескромность, но один эпизод в фильме мало кто замечает как выдающийся: ни разу не читала о Времени, овеществленном Хроносе в важнейшей сцене первых «Утомлённых», когда за Котовым уже пришли. И он долго, минут пять экранного времени (это как в реальности час, не меньше) прощается с маленькой Надей. Время здесь больше физического: такое плотное, хоть ножом режь, такое сгустившееся, трагичное и будто напоенное неизвестностью и кошмаром, что просто застываешь. Это конец, причем не только персонально товарища Котова, но и всего на свете: впереди еще миллионы замученных, Вторая мировая, лагеря и забвение всего человеческого. А в кадре комбриг всего-навсего прощается с дочкой, пока в машине его ждут бравые энкавэдэшники, заплечных дел мастера: казалось бы, что особенного, даже учитывая ситуацию? А это смотря как сделать, как создать напряжение эпохального уровня, исторического кошмара…
Я намеренно не касаюсь актёрских работ Михалкова, а актер он прекрасный, это всем, даже его недругам, известно, да и о других его фильмах не пишу, более слабых (последние вообще ни в какие ворота). Так что, извините, такое вот странное «поздравление», на ваш суд, господа-товарищи. Как говорится, если переиначить известное библейское, дух веет, где хочет. Это о том, видимо, что порой он веет и над хижиной неграмотного пастуха, но в нашем случае этот самый дух некогда талантливого человека веет над тем, кто ныне мнит себя «государственником». Чего только ни бывает на белом свете…