Гений места Апичатпонг Вирасетакул
Апичатпонгу Вирасетакулу — прославленному тайскому режиссеру, которому удалось невозможное, то есть обновить язык кино после целой череды триумфов великих авторов ХХ века, —сегодня исполняется 55.
…Для классика не возраст – когда Вендерсу было 50, о нём говорили как о «подростке». Здесь, правда, заложен определенный парадокс: с одной стороны, кино — искусство молодых, ибо режиссура — занятие прежде всего физически неподъемное, с другой — всё с точностью до наоборот, ибо годам эдак к сорока-пятидесяти человеку наконец есть что сказать. Осознать себя в мире, подать собственный голос: молодость же (и у писателей так же) уходит на мучительные поиски самоидентификации.
Но Вирасетакул и тут всех обошел: свои первые картины, над которыми критики головы себе сломали, он снимал молодым, тридцатилетним или около того. Быстрый старт, так почти и не бывает, вундеркинд, можно сказать.
…«Благословенно ваш», его второй фильм, показали даже в России, во время фестиваля «Лики любви» (был такой зимний аналог «Кинотавра»). Эксперимент молодого тайца нашими акулами пера был принят в штыки, иронически-сардонически, и только пара-тройка критиков (и я в том числе, дайте же наконец похвастаться) разглядели в нём будущего гения. Впрочем, врать не буду: гений или нет, об этом мы не думали, ибо такие яркие дебютанты, сняв порой две-три интересные картины, либо повторяются, либо исчезают с радаров. В общем, мы думали не об его величии, которое пока ещё смутно ощущалось, а о том, что Вирасетакул (эту диковинную фамилию пришлось долго разучивать) буквально ворвался, вторгся в наше удобопонятное восприятие, причём весьма странным способом.
Это ведь еще нужно было осознать: потому мы и чувствовали себя не то чтобы неуютно, но как-то странно: почти как первые зрители мчащегося на них поезда Люмьеров. Оглушающая новизна — такое вот было впечатление…
Ну сами посудите: даже титры этого фильма появились на …45-й минуте действия, не говоря уже о том, что и само действие, нарочито медлительное, как раскаленный день в тропиках (он и снимал в тропиках) – собственно, ни о чём. Пересказ уместился бы в три строки: парень бирманец, нелегал и отчасти жиголо, хочет остаться в Таиланде, для чего крутит романы с местными женщинами, которые за него как бы бьются. Впрочем, «бьются» по-своему, по-тайски: больше помалкивают и наблюдают. Друг за другом в том числе. Никаких открытых эмоций.
Вопрос, однако, не в сюжете, которого там почти нет: а в понимании Времени, причем не исторического, что больше понятно европейски ориентированному сознанию, а как раз внеисторического. Природного, космогонического. При всей своей обыденности буддистски созерцательного и при этом физически ощутимого.
…Именно Вирасетакул и более никто в современном кино, да и в кино прошлого тоже, добивается эффекта присутствия самого Времени, субстанции, понятное дело, невыразимой. Впрочем, словесно это довольно трудно передать, сами посмотрите. Будет скучно — перетерпите, вдумайтесь, расслабьтесь, оно того стоит (я своим студентам в киношколе непременно его показываю, и уже который год, каждому новому курсу).
Медитативная манера Вирасетакула многих ставит в тупик, ибо мы привыкли к линейному нарративу, то есть к таким сюжетам, где мысль автора была бы выражена литературно, последовательно и наглядно, желательно с моралью в финале, что такое хорошо, а что такое плохо. Это даже у великих европейцев есть: поиски Бога, кризис гуманизма и идентичности, ужас перед Злом и прочее. Вирасетакул же никогда не дает оценок ничему, просто созерцая. Он и сам говорит, что, наследуя буддистскую традицию, должен бы стремиться к состоянию, которое в буддизме называется Ничто. Однако процесс съемок и сама профессия режиссера требуют контроля, а не созерцания, и в этом как раз состоит главное противоречие. Перфекционист, он добивается, по сути, невозможного — грубо говоря, скрещивает ежа и ужа: то есть совмещает это самое буддистское Ничто с искусством движущегося изображения. Как бы работая на стыке… На скрещении двух миров и цивилизаций.
Самое удивительное, что это ему удается – и чем дальше, тем больше: после «Благословенного» он продолжит двигаться в сторону, которая приведет его к такому шедевру, как «Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни», заслуженно получившему главную награду в мире, каннскую Золотую пальмовую Ветвь.
…Меня вообще-то терзают подозрения, что настоял на этой награде (хотя в работу жюри вмешиваться строжайше запрещено) самолично Жиль Жакоб, в то время президент Каннского фестиваля. Великий человек, чье чувство кино превосходит все другие, хе-хе, чувства: оно у него буквально шестое, чуть ли не «мистическое». Будто от рождения в него «встроенное». Вкус его безупречен, киноэрудиция всеохватна, в мире кино он ориентируется как мало кто. Парижанин и с виду «сноб», европейский интеллектуал самого высокого разбора, он тем не менее открыл миру «маргинальные» кинематографии, всегда плывя против течения, будто нарочно швыряя в тихую гладь привычного киноистеблишмента «камни» радикализма.
Редкий дар, таких кураторов больше не будет. Ну а в нашем конкретном случае особенно: чтобы наградить Вирасетакула, нужно иметь громадную смелость и авторитет, ведь фильм, строго говоря, не поняли. Еще бы: он так же далек от европейского сознания, как мы от Луны. Даже лучшие критики, интеллектуально весьма оснащённые, растерялись. На лекцию по зуму, которые мы читаем с одним профессором и человеком многоумным, невероятно образованным, мы как-то даже пригласили директора московского института Конфуция – чтобы он разъяснил некоторые постулаты буддизма, кое-что проясняющие в миросозерцании Вирасетакула.
К своим 55-ти он снял не так уж много, хотя идей ему не занимать: он и как драматург выше всяких похвал, и как режиссер (см. выше) добивается невероятного эффекта. Но, как это и бывает с безумными перфекционистами, (похоже, Вирасетакул из их числа), он всякий раз усложняет задачу. Хотя, казалось бы, усложнять дальше некуда: одно лишь начало «Бунми», когда мы видим джунгли и морду быка, случайно сорвавшегося с привязи, нас посещает странное чувство столкновения с иной реальностью. И в то же время с чем-то первозданным, доисторическим, как сама Природа.
О сюжете «Кладбища великолепия» — пока солдаты спят в состоянии летаргии, под землей идёт… битва, в которой они же участвуют, — и говорить нечего: история, которая не приснится никакому европейцу, будь он хоть четырежды гением.
Разумеется, это не умаляет европейских достижений, но это — ДРУГОЕ. И это другое, иное, параллельное, существующее где-то далеко, «экзотическое» (но не в туристическом понимании) еще и транспонировано в наглядное искусство, то есть в кино. Поразительно.
В последней своей картине, «Память», он делает еще и эксперимент со звуком: поэтому её можно смотреть только в кинотеатре с системой Долби стерео. Фильм похож на сновидение, о чём сто лет назад мечтали еще Бунюэль и другие сюрреалисты: показать средствами кино раздробленность, нецелостность сознания. Связанного с бессознательным, где проводником было бы кино.