И звезда с звездою говорит

Печальные новости последнего времени — об уходе таких безупречных звёзд мирового кино, как Клаудиа Кардинале и Дайан Китон, — вызвали не только вполне понятную скорбь, но и натолкнули на некоторые размышления.

…Дело в том, что обе они, одна — обладательница чарующей, ослепительной красоты, ни дать ни взять средиземноморская богиня, другая — символ интеллектуального кино и муза Вуди Аллена, символизируют целую эпоху в культуре. Точнее, целых две эпохи, разделив «зоны» своего влияния еще и географически: Клаудиа — символ послевоенной Италии с её культурным взрывом в лице самых великих авторов, Феллини и Висконти; Дайан — символ Америки шестидесятых, с её свободой и незашоренностью, духом эксперимента и открывшимися горизонтами женского своеволия.

Клаудиа, впоследствии снявшаяся более чем в ста картинах, поначалу — актриса непрофессиональная, просто милашка, выигравшая конкурс красоты, быстро набрала «вес» (в переносном смысле). Приняв участие, в частности, в «Восьми с половиной», пограничном новаторском фильме маэстро, где сыграла девушку-мечту. Казалось бы, «мечту», обладая такой внешностью, может изобразить любая красавица-итальянка, их там пруд пруди: выбор, однако, пал именно на Клаудию. И выбор, надо признать, снайперски точный. При том что маэстро, известный поклонник женской красоты, эстет и психолог, тонко чувствующий женственность во всех ее проявлениях, тем не менее был весьма строг при отборе.

Так вот, именно Клаудиа на тот момент воплощала образ особой «непорочности», символа манящего девичества, зримого воплощения мужской мечты, к которой устремляется и альтер эго автора, Гвидо Ансельми. Человек, вконец запутавшийся. По идее (по крайней мере, ему так кажется), эта девушка в белом с её ослепительной и в то же время наивной, а не заученной улыбкой, должна спасти его от экзистенциального и творческого кризиса, послужить обновлению жизни…Их разговор в мчащейся машине, когда Гвидо молит о «пощаде», затеяв полный непрозрачных намеков разговор — и светлый, и одновременно вымученный, — один из пиков этой великой картины. Дуэт с Мастроянни, великим актёром, о котором Феллини сказал, что только ему и Джульетте Мазине подвластно чувствовать особые подземные «толчки», Кардинале держит на высочайшем уровне. Так что различия между их подготовкой совершенно не видны.

Великая сцена — наравне с купанием кардинала, танцем Сарагины, сценой гарема и прочими. Хотя критики почему-то пропускают этот эпизод, считая его не столь значимым, чуть ли не бытовым, одним из многих, что держат фильм на плаву. Как бы не так. Кардинале и в финале шествует вся в белом (как в анекдоте прямо), поодаль, наособицу, будто вынесенная за скобки примитивного вожделения, символизируя собой нечто большее, чем просто грубое мужское желание.

Она сыграет и у самого Висконти в нескольких фильмах, в «Рокко и его братьях», например — персонаж, правда, второстепенный, развернувшись во всём блеске своего дарования уже в другой картине, «Леопарде». В роли очаровательно вульгарной Анджелики, дочери внезапно разбогатевшего простолюдина, представителя новой буржуазии, нарождающегося класса, который родовитый князь Салина и презирает, и отдаёт ему должное. Время «леопардов», то есть сицилийской аристократии, уходит, наступает эпоха вульгарных нуворишей — вроде папаши Анджелики, некогда носившего кличку Пепе-дерьмо. При помощи «тяжёлого» грима Висконти слегка огрубляет красоту Кардинале, девушки из низов, образец витальности и особого рода народного обаяния. Как пишет Тургенев о Марье Николаевне Полозовой — мол, когда она идёт на тебя, будто счастье всей жизни идёт… Сцена вальса с юным ослепительным Делоном в роли князя Танкреди, кружащим юную Клаудию в платье художника Пьеро Този из десяти слоев тюли, то и дело выскакивает в Интернете, дразня поколение next образцами навсегда утраченной Красоты.

Делон и Кардинале, вытянувшие джекпот, сотрудничество с самим Висконти, здесь настолько прекрасны, что поневоле становятся эмблемами эпохи, опрокинутой в XIX век.

Вслед за Кардинале от нас ушла одна из самых очаровательных американских актрис, Дайан Китон, долгие годы — муза самого Вуди Аллена, некогда его гражданская жена и соратница, сохранившая с ним дружеские отношения до конца жизни. Он уже разразился некрологом, печалясь о той, что сумела дать ему поддержку, понимание, дружбу (даже после разрыва их любовной связи), той, что сумела придать иным его шедеврам живую пульсацию подлинной жизни. Создав образ мятущейся интеллигентки, порой смешной и даже глуповатой… «Манхэттен», этот чарующе-ироничный гимн Нью-Йорку, где Дайан — одна из сторон причудливого пятиугольника (может, даже шестиугольника) любовных связей, во многом держится персонально на ее обаянии. Ужасающе болтливая, с виду самоуверенная, судящая обо всем на свете, от Толстого до Фрейда, с миной всезнайки, поначалу показавшаяся герою Аллена дурой, она впоследствии приоткроет свою тайну неуверенного и уязвимого человека. Аллен, акт`рский режиссер, у которого и табуретка заиграет, действует на своих подопечных магически, добиваясь своего не мытьем, так катаньем: так вот, с Дайан у него проблем не было. Именно она (хотя у него все играют слаженно, как оркестранты под началом требовательного дирижера-тирана) ловит его мысль на лету, добавляя в палитру тотальной иронии краски беззащитности и непрошеной женственности.

Оскароносная «Энни Холл» уж точно вся на ней держится: особое умение Китон играть на полтона ниже, нежели другие голливудские звезды, не впадая в крайности, не актерствуя и не педалируя, всегда выделяло ее среди других. По стилю игры и существования в роли, она, несомненно, актриса европейского типа. Именно у Китон есть своя тема в искусстве: правда, Аллен выявил в ней этот дар с наибольшей силой, будто проникнув к ней в душу. Их сотрудничество, слаженное как музыкальный дуэт, вообще-то вещь редкостная, учитывая тиранический норов Аллена, каковой он тщательно скрывает под маской клоуна…

Стихийно талантливая, одарённая сверх меры не только актерски, интеллектуальная и при этом живая, изящная и внешне, и внутренне, Дайан Китон потому так запоминается, что не растворяется в своих персонажах без остатка, всегда сохраняя индивидуальность, личность. Аллен первый это почувствовал, и потому оба они, в сотрудничестве, сумели породить такие шедевры, как «Энни Холл», «Манхэттен» и «Любовь и смерть».

…Обе звезды, только что ушедшие от нас, оставили выражаясь банально, след в искусстве: след яркой индивидуальности, не затерявшись в сонме других исполнителей. Видимо, потому, что у обеих была своя тема, внутренняя, кого бы они ни играли, сохраняя отпечаток своей личности на сыгранных ими героинях. Как говорил герой «Театрального романа» Максудов: это я и не я, понимаете? Озвучивая идею Станиславского о высшем пилотаже актёрской игры.