Дэвид Линч, дикий сердцем

Сегодня, 20 января 2026 года, исполнилось бы 80 лет Дэвиду Линчу, скончавшемуся в январе прошлого года. Он не дожил всего четырёх дней до своего 79-летия…

Дэвид Линч, обладатель «зловещей» фамилии, спровоцировавшей акул пера на эффектный заголовок («Суд Линча» – какой же ещё, это первое, что приходит в голову), отчасти заслуживает столь прямолинейного хода. В своем роде, конечно, хотя он не преступник-нацист, а интеллигент, пусть и не эталонный, из породы умеренных и аккуратных. Федот, как говорится, да не тот: недаром он всегда шёл ва-банк, то и дело обманывал ожидания страждущей публики, миллионов своих фанов по всему миру, привычно рассчитывающих на повторение пройденного, тиражирование открытий своего кумира. Надо сказать, что публика бывает порой еще более косная, чем какой-нибудь там лауреат крупных фестивалей, из года в год упорно гнущий свою линию, смертельно опасающийся экспериментов. Линч же, напротив, постоянно менял углы атаки, иногда всерьёз разочаровывая свою аудиторию, сознательно идя на риск. 

Несмотря на то, что это, несомненно, культовый режиссёр, даром что американский (что иным европейским интеллектуалам поперек горла), – а вот европеец он или американец по духу, это ещё большой вопрос. Размах у него точно заокеанский, причём в любой картине, даже в «Простой истории», демонстративно простодушной, где старик пересекает просторы Нового Света на старой скрипящей газонокосилке. А вот игры с бессознательным, потаённым ужасом существования, тайной, извините, бытия и повсеместным абсурдом нашего бытования роднит его с лучшими европейскими авторами. Может, даже с самим Бунюэлем, как это ни странно покажется: ибо у Линча, как и у его испанского предшественника, гения места (да что там места, всеохватного гения), порой не поймешь, где сон, а где реальность, перетекающие друг в друга с плавностью ночного кошмара. Когда прямо во сне думаешь: хорошо, если мне это снится, происходит и на просмотрах психоделических фантазий Линча: mamma mia, сон это или явь? Ущипните меня, умоляю.

Смешно говорить, что создать такой мир, как, например, в «Твин Пикс» или «Синем бархате», самой великой его картине, подвластно немногим — даже и новаторам, не говоря уже об адептах традиции. То, что в Америке является признаком коммерческого кино (омерзительные крупные планы гадких насекомых, кровавые разборки, драки, отрезанные уши и прочее), у Линча имеет иную природу.

Но, простите, какую?

…В интернете много различных руководств под заголовком «Как смотреть…» — Линча, Феллини, Антониони и прочих (разве что Бондарчука с Меньшовым смотреть не учат, надеются, что сами разберемся). Да никак не смотреть: в том смысле, что анализ, конечно, не помешает (это ещё, хм, смотря какой), но если вы сами не заворожены действием, отторгаете его, оно вас раздражает и пр., то сколь угодно подробные инструкции вам точно не помогут. (Это я, будучи всё-таки кинокритиком, так отчаянно дезавуирую свою профессию). Смотреть нужно, только не смейтесь, не то чтобы «всем сердцем», хотя и так можно, но, пожалуй, всем организмом, чувством, а не интеллектом (он, правда, тоже не помешает). Но и не поможет: феномен движущегося изображения так устроен — в случае с Линчем, по крайней мере, — что сразу хватает тебя за жабры, так что смотреть можно не думая, а чувствуя. Впрочем, порой это одно и то же. С другой стороны, «Малхолланд драйв» без определенной выучки разгадывать ребусы с наскоку не поймешь: где там сон, а где явь, кто сошёл с ума, а кто пока еще нет, сообразить сложно. Помню, в Каннах критики выходили с просмотра с вытаращенными глазами, будто их огрели из-за угла пыльным мешком.

«Синий бархат», сочетающий в себе детектив, триллер, хоррор и одновременно мелодраму (хотя не без иронического оттенка), — картина более внятная, нежели «Малхолланд». Но это с одной стороны. А вот с другой, где Линчу принадлежит право первенства по части виртуозной игры с бессознательным, — неизвестно. С виду более ясная, не перемороченная, как «Малхолланд», она ставит, возможно, ещё более сложные загадки перед изумленным зрителем. Да и перед психоаналитиком (сейчас им чуть ли не передоверена функция кинокритиков, вот они и стараются вовсю). Тихий «рай» маленького американского городка будто полнится потаёнными кошмарами: причем уже с самого начала, когда герой Кайла Маклохлана находит в траве отрезанное ухо. Квартира певички из бара, куда тайно проникает Кайл, окрашенная в зловещие сине-бордовые тона, становится средоточием кошмаров, куда, кажется, стекаются все что ни на есть бесы, терзающие невинную Изабеллу Росселлини, ту самую певичку, заложницу, как выяснилось, таинственной мафии. Да и финал, когда, казалось бы, «всё уладилось», тоже какой-то двойственный, зловещий: недаром на крупном плане милая птичка плотоядно пожирает насекомое.

Недаром каннские отборщики решительно отвергли «Синий бархат», как нечто, ха-ха, «безнравственное», где критерии добра и зла не разведены по разные стороны, как боксёры на ринге. Фильм даже не взяли в конкурсную программу Канн (позор вообще-то, как и дикая история с Бергманом, ни разу не награждённым призом главного европейского смотра: от почётно-пенсионерского «за вклад» он сам отказался, послав руководство Канн куда подальше). Свою «ветку», Золотую пальмовую, скажем, забегая слегка вперёд, Линч получит четыре года спустя, причём тоже за провокационную картину. Намеренно китчевую.  

Но пока он еще не дошел до жизни таковой, в ранних своих картинах, как уверяют критики, Линч пробует, так сказать, перо». Оттачивает его, так надо понимать. Я имею ввиду фильм «Человек-слон». Но даже если это так (а это не так), обратите внимание, КАК он это делает. С непреходящим, как говорится, мастерством, но это ладно: думаю, мысль, заложенная в «Человеке-слоне», этой «готически» зловещей картине, глубже, нежели добросовестная декларация гуманизма. С виду — повесть про совесть о милости к «павшим», то есть о несчастном уроде, которого держат на привязи, словно животное, и показывают в цирке гогочущей толпе, — на самом деле сложнее своего нарратива (попросту говоря, сюжета). Один знаменитый российский критик, уже почивший, во времена оны уверял, что человек-слон, спасённый из лап хозяина-циркача и попавший к респектабельному господину, который обращался с бедным уродом, как с равным, — проекция будущей «политкорректности». Любопытное, кстати, суждение (правда, из уст далеко не белокурой бестии, эдак мы все, хе-хе, можем попасть под удар чьей-либо снисходительности): дескать, пишет критик, что высшее общество Британии, куда попадёт этот самый «слон», что гогочущий плебс, — суть одно и то же. Хм… Политкорректность, если она не превращается в пародию на самое себя, всё же лучше издевательств и поношений: одним словом, мне не кажется, что фильм об этом. Он, пожалуй, о нас с вами: о нашем вуйаеризме, то есть потребности разглядывать уродство, получая, хм, неконтролируемое, весьма своеобразное извращенное удовольствие. Потому-то воспитанному человеку так тяжело сталкиваться с уродами: демонстративно не замечать или, наоборот, пялиться на них — почти одно то же. Им и так, и эдак будет больно. Линч, таким образом, беспощаден к нам, а не к этому бедняге, слоноподобному человеку, изуродованному редкой болезнью: он исследует не физические патологии, а внутренний мир обычного обывателя, порой искорёженный точно так же, как искорёжено лицо этого бедняги.

Эта мысль сквозит и в стародавней картине «Женщина-обезьяна» Марко Феррери (гения, ныне, к сожалению, подзабытого), беспощадно остроумной сатире на общество, третирующего девушку из-за обильной растительности на её теле. Вот и фантазия Феррери — о нас, а не о ней: кстати говоря, фильм основан на реальных событиях, некий циркач и вправду зарабатывал на такой женщине, еще и сожительствуя с ней. Мда…

Но вернёмся к Линчу: как я говорила чуть выше, в 1990-м он, наконец, не только попадёт в конкурс Канн, но и отхватит главную награду, Золотую Пальмовую ветвь (хотя в жюри многие были против). Бинго. Отныне Линч — победитель, а не «маргинал» от кинематографа, странный тип, которому вечно неймётся, выискивая в нашем коллективном подсознании притаившихся там бесов.

«Дикие сердцем», сказка о двух любовниках, нахальной девице и отвязном парне, уже отсидевшим за убийство (убитый, правда, нарывался не по-детски, так что это преступление можно оценивать как самооборону). Надо сказать, что Николас Кейдж в паре с Лорой Дерн (игравшей благовоспитанную девицу в «Синем бархате») зажигают здесь, если перефразировать известный мем, по-детски: да, именно что по-детски, ибо это два инфантила, которые вечно куда-то бегут (ну, в общем, вроде как от ее мамаши-ведьмы), тусуются на дискотеках и, извините, не переставая трахаются. Видимо, ещё и употребляют — наверное, кокс, что же еще. Предвестие нынешних пустоголовых подростков с вечными наушниками, откуда несется дикая попса (можете отнести этот пассаж на старческое брюзжание).

1990-й объявят «годом Линча», «Дикие сердцем» станут культовой картиной, которую будут цитировать все кому не лень — и даже те, кому «лень» (интеллектуалы её не приняли), а фигура маэстро Линча возвысится над всеми. Сам он в восторге от того, что ему наконец удалось сплавить все жанры, кроме «скучного», и повергнуть каннских снобов в прах.

Между тем время (как любят говорить, «неумолимое») расставило всё по своим местам: «Дикие сердцем», увы, устарели, а вот «Синий бархат» только набирает силу. Год от года — 40 лет прошло, а фильм всё не стареет. Как и «Малхолланд драйв», пусть и невыносимо запутанный: со временем начинаешь понимать, в чём состояло величие этого режиссера. В том, что он не побоялся повторить подвиг Бунюэля и ранних сюрреалистов, шокировавших почтенную публику еще в двадцатых годах прошлого века почти полным отсутствием нарратива.

В лице Линча их мечта о кинематографе, не слишком зависящим от сюжета, кинематографе, имеющем дело с бессознательным, таки осуществилась. Это и есть так называемое абсолютное кино: «Синий бархат» в этом смысле — ярчайший пример такового.