Мини-сериал «Монстры: история Эда Гейна»: когда убийство становится развлечением
На Netflix вышел третий сезон антологии про убийц «Монстры: история Эда Гейна». Холодный Висконсин, грязные руки в парном молоке, выцветшие обои, тишина, и мужчина в женском белье накидывает на шею ремень… Третий сезон открывается не сценой убийства, а погружением в чужое безумие – вязкое, медленное, пугающе обыденное. Зло, которое живёт по соседству и в котором никто не мог заподозрить ничего плохого. Человек, надевающий чужую кожу, говорящий с мёртвыми телами и приносящий соседям на обед человеческое мясо под видом оленины. Эд Гейн когда-то шокировал Америку, а кем и как он стал в мировой истории, рассказывает сериал.
Появившийся в сентябре 2022 года мини-сериал Райана Мёрфи и Иэна Бреннана «Монстр: история Джеффри Дамера» получил насколько быстрый, настолько и положительный отклик ‒ более 1 миллиарда часов просмотра за 60 дней, многочисленные номинации на «Золотой глобус» и «Эмми» с двумя победами.
История серийного убийцы Дамера из Милуоки выглядела исследованием того, как общество, полиция и равнодушие окружающих позволили чудовищу существовать так долго. При всей тяжести материала сериал сохранял дистанцию: он не оправдывал убийцу, а показывал, как монструозность растёт на почве одиночества и системных провалов. И несмотря на то, что родственники жертв Дамера обвинили Netflix в эксплуатации боли и ретравматизации, а часть критиков упрекали проект в избыточном натурализме, первый сезон воспринимался как важный разговор о жертвах, расизме, психических расстройствах и об ответственности за случившееся в том числе окружающих людей. Эван Питерс создал образ чудовищно пустого человека, в котором не было ни романтизации, ни облегчения.
Неудивительно, что сериал был продлён на второй и третий сезоны уже в ноябре того же 2022 года.
В итоге «Монстры», первоначально созданные на стыке документальной реконструкции и психологической драмы, где авторы совмещают хронику преступлений, медийный резонанс и критику общества, стали ключевым проектом в линейке криминальных сериалов.
Во втором сезоне, «История братьев Менендес», создатели изменили тон. Крови стало меньше, морали ‒ больше. Лайл и Эрик Менендес в 1989 году убили своих родителей. Судебная история, ставшая в 1990-е медиа-шоу, в сериале исследовала семейное насилие и власть денег. Задавался вопрос: кто жертвы, а кто преступники? Показывалось, как общество с удовольствием смотрит на чужую трагедию, не разбираясь в мотивах. Второй сезон предстал больше психологической драмой, местами излишне мелодраматичной, а где-то спорной, ведь достоверность некоторых фактов оказалась сомнительной. И пусть второй сезон был холоднее принят критиками, он всё ещё держал высокий зрительский интерес и вызвал дискуссии о травме и власти в патриархальной семье.
И вот, в начале октября этого года вышел третий сезон – «История Эда Гейна». Это уже не хоррор, не драма и даже не криминальные хроники, а психоделика с весьма спорным и едва считываемым посылом. И посыл этот мне понравился.
Эд Гейн, убийца-одиночка, казалось бы ничем непримечательный, жил в захолустном Висконсине в 50-х годах XX века. Помимо нескольких убийств, он также вскрывал могилы, воровал тела и… создавал из них вещи. Именно Гейном вдохновлялись создатели Нормана Бейтса («Психо»), Кожаного лица («Техасская резня бензопилой») и Ганнибала Лектера.
Казалось бы, тема требует максимальной осторожности. Но Мёрфи и Бреннан выбирают противоположное – визуальный экстаз, эстетизацию гнили, в некоторой степени арт-ужас, подпитанный множеством отсылок. Невозможно физически посмотреть пару серий за раз, не «перебив» каждую чем-то добрым и отвлекающим. И это тоже вызвано, прежде всего, посылом, который будто отвергает даже сам организм.
Эд Гейн в исполнении Чарли Ханнэма не просто безумец, а фанатик, ребёнок материнского культа и одиночества. Он ужасен, но иногда трогателен, и часто это вызывает дискомфорт. Страшно начать ему сопереживать, но, кажется, без этого невозможно.
Просто потому что человек так устроен: сложно наблюдать за чьей-то историей, не цепляясь за героя сердцем. И вроде как к концу сезона появляется такой герой, явно упрощая восприятие сериала, – это полицейский Фрэнк, но и он вскоре теряет лицо.
Если в «Дамере» монстр был поводом говорить об обществе; в «Менендесах» ‒ о результатах насилия и медийной морали, то в «Гейне» монстр становится целью сам по себе. Мёрфи и Бреннан больше не задают вопрос «Почему?», они будто наслаждаются тем, КАК.
Но не всё так просто. И пусть критики уже указывают на массу искажений (вымышленные персонажи, сцены, отношения, факты), пусть просмотр сериала иной раз вызывает тошноту, создатели точно показывают, как коллективные любопытство и испорченность превращают реальное зло в коммерческий бренд. Вкраплённые в основное повествование истории создания фильмов «Психо» и «Техасская резня бензопилой»; параллели, откровенно проведённые между маньяком и ‒ ужас! ‒ самим Хичкоком; вымышленные эпизоды с обращением полиции за помощью к Гейну ‒ всё это выглядит фантасмагорично, да. И иногда сложно ухватиться за что-то в чехарде меняющихся сюжетов, времён, сообразить, где вымышленное, а где настоящее.
Но, пожалуй, это первый раз, когда «Монстры» прямо обращаются к зрителю: ты смотришь не на убийцу, нет, ты смотришь на собственное влечение к его образу.
В третьем сезоне создатели решили исследовать не только деяния Эда Гейна, но и то, как общество, медиа и поп-культура превращают реального преступника в миф. Мёрфи и Бреннан искусно показывают механизм легендотворчества: как заголовки, пересказы и художественные интерпретации собирают осколки жизни непримечательного и даже отвратительного человека и лепят из них культовую фигуру ужаса. «Монстры» здесь становятся метасериалом о самом жанре true crime и о нашей зависимости от него. Почему мы так легко прощаем использование реальных трагедий? Почему готовы анализировать каждого маньяка, как будто его разум ‒ это научная загадка, а не следствие разрушенной среды или просто болезнь? По сути третий сезон превращает эти вопросы в понятный и вместе с тем шокирующий вывод: зло не там, где изуродованное тело, а там, где интерес к нему становится развлечением.
Возможно в этом и есть главный смысл всей антологии ‒ показать, как современное общество перестаёт бояться монстров, потому что само стало их фабрикой. И пусть «История Эда Гейна» делает это спорно и рискованно, сам факт, что этот посыл в сериале есть – не столько амбициозно, сколько, как мне видится, правильно. В этой связи интересно, каким будет четвёртый сезон – про Лиззи Борден, чьё имя стало нарицательным, а популярность была куда больше, чем у Эда Гейна.