Вуди Аллен: великая ирония
Одному из знаковых режиссеров планеты, при упоминании имени которого люди неизменно улыбаются, сегодня исполняется 90.
В «Римских приключениях» король самоиронии позволил назвать себя «имбечилли»
Ну и цифра… ужас. Подступившая вроде как внезапно, кто бы мог подумать: пересмешники кажутся вечно молодыми, как и нудные интеллектуалы — старыми, причем смолоду. Аллен же, говорят, опять что-то снимает, и это в его-то годы. Мастерство, как говорится, не пропьешь. Хотя… Те, кто видел его вживую, свидетельствуют, что старик сильно сдал. Немудрено: дата, конечно, слегка жутковатая, хотя его родители прожили и больше, причем оба, отец и мать. Отец — 101, мать — 96, страшно подумать. Отличная генетика, дай-то бог.
…Кстати говоря, в последнее время что-то не слышно его вечных причитаний по поводу неизбежного конца: а ведь он всю жизнь говорил о смерти, боялся её, заклинал её и даже выводил на авансцену в качестве малоприятного персонажа. «Отрицательного», хе-хе. Назойливая дама с косой — то в белом хитоне, а то и в черном — частенько гонялась за маленьким комиком Вуди, требуя к ответу. Как сказал о нём Рэй Бредбери:
«Если бы человек день и ночь думал о смерти, то он стал бы Вуди Алленом».
Но не будем о грустном. Аллен, конечно, простите за трюизм, — вселенная, человек-оркестр, стихийно талантливый, на все руки мастер, чьё дарование сочетает противоположные свойства. Наделённый редкостным чувством юмора, способный острить как из пулемета, мгновенно реагируя буквально на любую реплику, он еще и философ, интеллектуал, автор глубокий и тонкий. В чем-то всеобъемлющий…
И в чем-то родственный самому Чехову (тот, как известно, будучи тончайшим писателем, тоже за словом в карман не лез — и в жизни, и в своих ранних рассказах периода Чехонте). Убийственное остроумие, лучше им обоим на язык не попадаться.
…Вообще-то Аллен, будучи уникумом, человеком наособицу (аналогов ему и среди режиссеров, и среди писателей не существует, ничего похожего) аккумулирует в своем творчестве главные достижения культуры второй половины ХХ столетия. И, конечно, социальные сдвиги: трагедии, маленькие и большие, кризисы политические и личные, отражены в его фильмографии, как мало у кого. То есть Аллен — буквально летописец Времени, не меньше. Хотя хитроумно упаковывает свой пессимизм в привычное дуракаваляние, чуть ли не в комедию. Часто и не «чуть»: в иных алленовских фильмах привычное острословие (порой, честно сказать, слегка утомительное) служит надежной завесой его катастрофическому сознанию. Тому самому «кризису гуманизма», которым был озабочен, скажем, великий Бергман, его кумир. О котором Аллен говорил, что, мол, в кинематографе ХХ века есть много кого, талантливых, одаренных и даже гениальных, и лишь Бергман — недосягаем.
В этом смысле он, конечно, европеец: знаменитый американский оптимизм, некоторая лучезарность и вера в то, что в конце концов всё обойдется, все будут счастливы и богаты, ему не слишком свойственны. Не будут, говорит Аллен, жизнь слишком сложна, витиевата и, к сожалению, плохо кончается, то есть, извините, смертью. Будучи атеистом, он, понятно, не верит ни в Страшный суд, ни в вечное блаженство, ни в покаяние, ни в загробную жизнь. Может, поэтому иные его истории, вроде «Матч-пойнта», величайшего шедевра двадцатилетней давности, смело вступают в спор не с кем-нибудь, а с самим Достоевским. «Матч-пойнт», как известно, отчасти навеян «Преступлением и наказанием», но если Раскольников в конце концов искренне раскается, то герой Аллена, ради выгоды отправив на тот свет троих, слегка помучившись, заживет своей благополучной, приятной во всех отношениях жизнью. То, чего он, собственно, добивался, продавшись при помощи удачного брака и став частью лондонского истеблишмента, богачом и зятем миллионера. Страшный финал. О том, что не существует никакого греха, Бога, покаяния: в этом случае антиномия Раскольникова — «тварь я дрожащая или право имею» — разрешена в пользу права. Как думает Николай Ростов, проиграв Долохову сорок тысяч: можно, мол, убить, украсть и быть счастливым.
…Интересно, что у Вуди Аллена, американца, еврея, виртуозного остряка и певца Нью-Йорка, редко покидающего пределы своего великого города, порой отчетливо звучит «русская» тема. В «Ханне и её сестрах» проглядывает Чехов, о Достоевском уже было упомянуто, а в «Любви и смерти» он нахально замахивается не на кого-нибудь, а на самого Толстого. Слегка пародируя «священную» книгу, главную эпопею русской литературы, то есть — «Войну и мир». Ничего святого, это ж надо: так потешаться над всем, что ни попадется под горячую руку.
Дар, вообще-то, бесценный, редчайшее сочетание видимого «легкомыслия», почти детского дуракаваляния, с глубоким пониманием природы человека, на которого Аллен смотрит не свысока, как многое моралисты, а чуть ли не как на брата. Мол, сам грешен, господа, как и все мы, люди-человеки.
…Известно, что Аллен начинал как стендапер, работал в клубах, веселил по вечерам публику, имел при этом большой успех. По-нашему выражаясь, был талантливым эстрадником вроде Хазанова и прочих. К мысли о кино пришел позже, начав, разумеется, с комедий: недаром своими учителями Аллен считал братьев Маркс (были такие безумцы, гуглите) и самого Чаплина. И всё бы ничего, так бы он, наверно, и прожил, в качестве великого остроумца, если бы совершенно случайно ему не попался фильм Бергмана. Так вот, Вуди вышел из кинозала как ошпаренный, глядя на свою девушку во все глаза: нет, ты поняла, ЧТО это было? Как выражаются велеречивые борзописцы, то был судьбоносный вечер: с тех пор Вуди, время от времени балуясь съемками комедий в чистом виде (иногда, впрочем, довольно дурацкими), будет держать в уме это имя, звучащее как «приговор» его дурашливому легкомыслию. Как некогда Анджей Вайда сказал Бергману: мол, я рассказываю истории об улане и девушке, а вы — о Мужчине и Женщине. Именно так, с прописной.
Действительно, если бы не тот «злополучный» вечер, Аллен, возможно, никогда бы не соскочил со стези удачливого комедиографа, в чём, разумеется, нет ничего плохого. Зато его столкновение с такой громадой, как Бергман, породило так называемый феномен Аллена, режиссера, чьё имя стоит особняком в истории кино.
Его фильмография включает, ни много ни мало, 60 (!) фильмов, от комедий до трагедий, от жанровых зарисовок, лёгких как пух, до чуть ли не эсхатологических предсказаний, прячущихся под личиной элегантного пессимизма и виртуозного острословия. По чему и кому он только ни прошелся: по интеллектуалам и философам, мужчинам и женщинам, евреям и англосаксам, писателям и читателям, актёрам и зрителям, киноманам, рабочим, интеллигентам и прочая, прочая. Номинальный мачо, как это было в фильме «Жасмин», у него вдруг становится плачущим нытиком, и, наоборот, интеллигент чуть ли не гангстером; киллер, на совести которого немало жертв, как в «Пулях над Бродвеем», напишет пьесу за бездарного интеллектуала; в «Пурпурной розе Каира» актер возьмёт и сойдёт к зрителям прямо с экрана; и так далее и тому подобное.
Да уж, Аллен — большой мастер закрутить невиданный сюжет: мне кажется, он иногда потирает руки от удовольствия, предвкушая, как его головная выдумка, идея, будет выглядеть на экране. И почти никогда не ошибается: будучи актёрским режиссером, он заставит играть хоть табуретку, а попадись ему звезда, так вынет из нее всю душу, чтобы не отыгрывала привычное, а зазвучала по-новому.
Таких выходов «из-за печки» у него полно: скажем, в «Знаменитости», где Ди Каприо, который некогда прославился в «Титанике» (сам он этот фильм ненавидит), играет голливудскую звезду, придурка и выжигу, вечно пьяного и под веществами. Там у него все хороши, все с приветом, буквально купаясь в своих ролях: кто еще может повернуть их дарование такой гранью? Да никто, тем паче в Голливуде.
На съёмках фильма «Жасмин» с Кейт Бланшетт
Лучшая роль Кейт Бланшетт — в «Жасмин» (ну, не в «Авиаторе» же, сами посудите), у Скарлетт Йоханссон — в «Матч-пойнте», одна из его лучших — у Шона Пенна в «Сладком и гадком». Ну и так далее. Не говоря уже о том, как блистала у него чудотворная Дайан Китон — его муза, недавно, к сожалению, ушедшая, — в великом «Манхэттене» и «Энни Холл»… Даже невыносимо бездарная Джулия Робертс, чья карьера началась с «Красотки», пошловатой мелодрамы, неожиданно попавшей в самую сердцевину женских ожиданий (хотя смешно, конечно) у Аллена вдруг начинает играть весьма неплохо.
Шон Пенн («Сладкий и гадкий»)
«Человеческая комедия» Аллена, Бальзака от кинематографа, вместила в себя десятки сюжетов, персонажей, человеческих типов, то смешных, то печальных, окрашенных его тонкой иронией, то любовной, а то и беспощадной. Он прошёлся по веку, по типажам, по нашим заблуждениям и недостаткам, по слабостям — ибо человек, конечно, слаб, чего уж там… Вместо героизма, протофашистской идеи «совершенного», так называемого «нового» человека, ницшеанца, этого фантома европейской цивилизации, некогда приведшего к белокурой бестии и самой страшной катастрофе ХХ века, — «слабак», вечный еврейский мальчик, худенький очкарик. Опасающийся пауков и грязной воды из крана, женского всесилия, секса, любви, брака, детей, продюсеров и прочего, прочего. Как говорил тот же Ницше (но с другим оттенком), человеческое, слишком человеческое…
Ибо Вуди Аллен, ныне патриарх от кинематографа, — и есть концентрация человеческого: гуманизма, причём не назывного, в его «марксистком» понимании, а подлинного. Такого, с каким великий Гоголь с нежностью смотрел на своего Акакия Акакиевича: что же вы обижаете меня, я ведь брат ваш…
От редакции: не отказывая автору в субъективных умозаключениях, мы тем не менее не разделяем выпад ДТ в сторону Джулии Робертс, поскольку не считаем актрису «невыносимо бездарной».