К Назарбаеву не полетела, но петлички ему настроила
Один из топовых звукорежиссёров страны Макпал Курсабаева делится секретами своей профессии
Работа звукорежиссёра всегда остаётся за кадром, но не секрет, что от качества звука в картине зависит многое. За 16 лет в кино Макпал Курсабаева прошла путь от стажёра до редкого специалиста, которого приглашают на крупные проекты. Её карьера совпала с переломом в индустрии — от микрофонов на шнурах к беспроводному оборудованию, от полной переозвучки в постпродакшене к эпохе чистового звука. В интервью Галие Байжановой она рассказывает, как выстраивается эта работа, что на самом деле стоит за звуковой средой кино и что волнительнее — работать со звёздами класса А или с ультрадорогим оборудованием.
— Макпал, такое ощущение, что сейчас вы самый востребованный звукорежиссёр, у вас же съёмки круглый год!
— В прошлом году действительно я работала практически без остановки: у меня было четыре больших проекта подряд, и с 1 марта по 1 декабря я себе вообще не принадлежала. Между проектами были буквально короткие перерывы, даже выдохнуть нормально не получалось. Полностью я освободилась только в декабре и с тех пор отдыхаю, зимой немного поработала и теперь у меня заслуженный отпуск. Но мне нравится такой режим, когда я полностью вовлечена в процесс, я люблю съёмки.
— Вы стали работать на площадке ещё будучи студенткой, ваш первый проект в кино был с участием Жераром Депардье? Как вы там оказались?
— Я проходила практику на студии известного казахстанского звукорежиссёра Сергея Лобанова и была его постоянным стажёром. Когда он предложил вместе с ещё одним его ассистентом поехать на съёмки в Шымкент, я с радостью согласилась. Тем более речь шла о фильме с участием Депардье «Поздняя любовь». Это был его первый визит в Казахстан, он был у нас девять дней.
— Кто только у нас не снимался…
— Это точно. По сюжету Депардье играл немца, который говорит на казахском. Но на площадке он говорил на французском, казахские актёры — на казахском, русские — на русском. Было понятно, что всех будут переозвучивать, и Депардье тоже, поэтому петличку на него почти не вешали — писали его на бум, а петлички крепили, например, на камень. Но он настоящий профи, отыгрывал сцены так, что всё было чисто по звуку, при этом работал аккуратно, микрофон не задевал, ничего не повредил, не сломал.
— А первый съёмочный день помните?
— Конечно, было огромное количество журналистов, такой шум, гам, а я тогда ещё «зелёная» была, не знала многих базовых вещей на площадке: что такое apple box (это такой набор ящиков, которые используют на съёмках как подручное средство), что такое плейбэк. Я знала только свою часть — как записывать звук, как вешать микрофон, присоединять кабели к рекордеру. Всё остальное было для меня новым. Держала бум, стоя на венском стуле, который уходил под землю, и только на второй день я узнала, что можно было просто взять apple box у осветителей и нормально на нём стоять. Ещё тогда «удочка» от бума была тяжёлой, алюминиевой, не как сейчас — карбоновой.
— Она, получается, легче стала? Сильно изменилась индустрия за последние годы с точки зрения техники и технологий?
— Это не сравнить, изменения глобальные. Я работаю уже больше 16 лет, и за это время всё очень поменялось: и технологии, и подходы. Когда я только начинала, в 2009 году, на моих первых проектах фильмы переозвучивали полностью — сто процентов. Сейчас почти не делают озвучание — максимум одна смена за весь проект, и то это какие-то точечные вещи. Например, дописать закадровый текст или какие-то фразы, если текст был не готов на съемочной площадке, или в процессе монтажа решили что-то поменять, добавить. Обычно это буквально часа три-четыре.
— Сейчас много крутой техники, а тогда?
— Мне повезло: первое оборудование, на котором довелось работать, было самым крутым в мире. Тогда впервые на площадку привезли рекордер Aaton Cantar, который стоил 25 тысяч долларов. Очень дорогое оборудование, которое на тот момент только появилось в нашем кино. И мне разрешили не только ассистировать.
— Вы стали сами записывать?
— Да! И я училась прямо в процессе, прямо на площадке. В каком-то смысле это было легче, потому что звук всё равно потом переписали, но у меня был внутренний перфекционизм — я всё равно пыталась записывать звук идеально. Режиссёр «Поздней любви» Сабит Курманбеков даже шутил: мол, Макпал — это та девочка, которая даже черновой звук делает как чистовой?
— Кинематографисты тоскуют по временам, когда проекты снимались несколько месяцев, полностью за бюджетные деньги, как это было, например, на картине Рустема Абдрашева «Небо моего детства». Вы же тоже там работали?
— Да, это был мой второй крупный проект, и когда Лобанов предложил поехать на съёмки, я очень обрадовалась, одного не учла — это была зима, старт — 10 февраля. Мама собрала мне тёплые вещи — папины свитеры, какой-то старый камуфляжный комбинезон, как у охотников. Я тогда ещё сопротивлялась, думала, что никогда такое не надену. Мы приезжаем на площадку в Узынагаш — всё было заснежено, красивая зимняя натура, и тут же выезжаем писать фоны — разные звуки природы. Я выхожу на съемки в степь в обычной одежде: вязаная шапка, джинсы, куртка, ботинки.
— Через сколько поняли, что это роковая ошибка?
—Через 10 минут. Стоять в степи, в снегу, не двигаясь, чтобы записать чистый фон и одеться как на прогулку… Это было смело. Я просто околела! И тогда я поняла, зачем мама дала мне всю эту тёплую одежду — на следующий день уже всё надела и сказала ей спасибо. По ощущениям, там было минус 40, это совсем не те условия, что на предыдущем проекте. Когда лето, жара, ущелье Машат, это такое курортное местечко под Шымкентом.
… и захотели сбежать из Узынагаша?
— Нет, ни в коем случае. Тем более сам Лобанов побыл на площадке всего четыре дня и уехал, оставив меня за старшую. Это был хоть и большой проект, но он ничем не рисковал, в те годы, повторюсь, ещё не было практики чистового звука — снимали на плёнку, камеры были очень шумные. Но когда я поняла, что осталась одна со сложным рекордером, немного испугалась. К счастью, у меня был напарник — бум-оператор. Нам пришлось на месте разобраться со всем оборудованием, которое нам доверили: мы вместе изучили этот рекордер, освоили его и вдвоём записывали весь звук. Наверное, это был момент, когда мне пришлось резко вырасти в профессии и начать работать уже как полноценный специалист. А это был мой второй фильм.
— А вас этому не учили в Академии?
— Нет, это же все новинки были. Рекордер был крутой, с кучей нюансов — многие годами с этим разбираются, и даже сейчас не все умеют им пользоваться. Инструкция была только на английском, мы её сами переводили, потом просто экспериментировали. В целом принцип записи понятен, но интерфейс другой — это как пересесть с одной системы на другую: условно с Windows на Mac или с кнопочного телефона на iPhone, когда ты впервые это видишь и вообще не понимаешь, как это работает.
— Признаюсь, несмотря на все нюансы, чисто с художественной точки зрения, мне очень нравится «Небо моего детства».
— Да, это хороший фильм, тем более тогда Назарбаев был в своей прайм-эре. Я знала, на каком высоком уровне это будут смотреть, поэтому мы все очень старались. Плюс мне было всего 23, этот юношеский максимализм, я пыталась создать полнейшую тишину на площадке. Гоняла всех. Ставлю микрофон за юртой — слышу щелчки фотоаппаратов. Я бегу туда — никто не признаётся. Или светики сидят и щелкают семечки, если прошу прекратить — игнорируют. Поначалу мне говорили, что я слишком мягкая, но за пять месяцев съёмок из меня сделали цербера. На самом деле я не любитель конфликтов, через пару недель мы уже подружились со всей группой — там было человек сто, наверное — и они начали помогать, сами следили за тишиной, поддерживали.
— А давление какое-нибудь было? Всё-таки фильм о президенте…
— Нет, давления не было, но ответственность все понимали. Как-то сидим в степи, обедаем, и оператор говорит, что будет съёмка Нурсултана Абишевича на его самолёте (он там должен был петь в кадре) и туда возьмут только трёх человек — режиссёра и двух операторов. И они говорят: «Дай нам свой рекордер, покажи, как включать, мы сами запишем звук». Я сразу же позвонила Лобанову, и он добился, что четвёртым поедет звукорежиссёр. Я всё подготовила для него: рекордер, петлички, всё подписала, настроила, чтобы ему осталось только прийти и работать. Он записал чистовой звук, а я это потом слушала, когда монтировала. Интересно, живая неформальная речь главы государства.
— Гонорары у вас были повышенные?
—Лично у меня нет, я же только начинала, мне это было неважно. Да и я бесплатно бы тогда согласилась, было потрясающее время, особенно наши съёмки в тёплый период: вокруг маковые поля, цветы, горы, джайляу — невероятная красота. График был очень комфортный. Мотор начинался после обеда, но мы приезжали на площадку где-то в 9–10 утра, я сразу вешала всем актёрам петлички. Актёры были профессионалы, с теплотой вспоминаю Ержана Жарылкасынова, Алмагуль Алишеву и всех остальных — они аккуратно работали с микрофонами, всё было чётко.
— Я так поняла, что аккуратность актёров для звукачей и костюмеров — это один из главных критериев их профессионализма?
—Конечно, реквизит и оборудование всегда очень дорогие. Так вот, мы делали свою работу и пока ждали мотора просто жили на площадке: кто-то играл в футбол, я читала книги, лёжа на топчане. И снимали мы не как сейчас — не по 12–18 часов. Тогда был более спокойный, «советский» подход: большие бюджеты, съёмки растянуты во времени, всё делается не спеша, основательно. Съёмки шли пять месяцев, а сейчас такой проект уместили бы в два месяца.
— А правда, что вы чуть не сыграли роль в этом фильме?
—Да, это было когда мы уже были в постпродакшене, шло озвучание, у меня начался первый опыт дубляжа как профессионального звукорежиссёра. Я впервые работала на «Казахфильме», записывала актёров, и мне это очень нравилось, я получала настоящее удовольствие от процесса, у меня это хорошо получалось. Параллельно я ещё играла за домбристов, я ведь жубановскую школу окончила по классу «домбры» — и вдруг оказалось, что одну сцену нужно переснять.
— Почему?
— Пришли правки. Там, оказывается, его не мама забирала, а бабушка. Сюжет такой: маленький Нурсултан приходит учиться играть на домбре, остаётся допоздна у своего учителя, так хочет заниматься. Но преподаватель только женился, у него молодая жена, которая вынуждена ждать мужа. Она раздражённо взбивает подушки руками и хочет выпроводить ученика, но тот не уходит, и в итоге приходит бабушка (её играла Бибигуль Тулегенова) и забирает его. И Рустем говорит — сыграй эту девушку. Я говорю: а кто будет писать звук? У меня тогда был ассистент, но совсем новичок, он толком ничего не умел, ещё и с травмой ноги был, не мог меня заменить. И я отказалась. Как я буду в кадре и при этом следить за звуком, мне в ночнушке и наушниках сидеть надо было что ли?
— Не пожалели?
— Нет. Мне никогда не хотелось сниматься, комфортнее быть за кадром.
— Вы практически всему научились на площадке, может, учиться звукорежиссуре в институте — это уже лишнее?
— Нет, мы ведь там учимся не только своему ремеслу, но и умению понимать кино. Да, в идеале мы должны были научиться писать звук на крутом оборудовании ещё в институте, и мы — студенты — сами приложили усилия, чтобы у нас преподавали лучшие в своём деле. И очень благодарна Сергею Лобанову за пять работы с ним, у него были самые сильные проекты, мы вместе сделали четыре фильма Ермека Турсунова, два фильма с Депардье, у него было топовое оборудование и благодаря ему свои первые годы я сразу начала работать на очень высоком уровне.
— А давайте вернемся к Турсунову. У него же в фильме «Шал» настоящие волки снимаются, а как животных записывают? Это не опасно?
— Нет, они были дрессированные, добрые, но всё равно, когда ты с ними работаешь, есть ощущение напряжения — это всё-таки животные.
Но по-настоящему жутковато было в других ситуациях. Например, когда мы снимали второй фильм с Жераром Депардье — «Голос степей», его снимал Ермек Шинарбаев. И я осталась после смены со своим ассистентом в степи, ждала, пока вся съёмочная группа уедет, чтобы записать звук старого ПАЗика, который должен был издалека подъезжать. Все уехали, уже вечер, мы в ночной степи пишем звук. И тут вокруг начинают выть шакалы.
— Страшно было?
— В моменте нет. Я подумала: «Эти шакалы всё испортили своим воем». Это сейчас я понимаю, что, по сути, была одна в степи, ассистент в машине сидел. Но я фанат своего дела, ради правильного звука пойду на многое. Вы знаете, что для того, чтобы записать всё хорошо, нужно поймать правильное время? Например, если ты не успел записать днём и оставил на вечер — уже всё, появляются сверчки, меняется атмосфера, и ты не можешь это использовать. На «Шале» была такая ситуация: в кадре снег, зима, но снимали уже ближе к весне, и были уже весенние звуки— вода, капель, птички. И я специально поехала в Петропавловск, на север, чтобы записать настоящие зимние фоны. Неделю записывала — и успела буквально в последний момент, потому что через неделю там уже тоже началась капель.
— Никогда не думала, что ради этого можно послать человека в командировку.
— Знаете, первое время я ни о чём не думала, кроме опыта. Всегда работала только через Лобанова, и даже когда продюсеры предлагали мне проекты без него — я отказывалась, считая это неэтичным.
— Но вы ушли от него?
— Да. Мне предложил поработать над звуковым оформление клипа-саундтрека Батырхан Шукенов — это был мой единственный кумир, и для меня это было, как если бы мне предложил поработать Майкл Джексон. К сожалению, я в тот же вечер я поскользнулась, выходя из студии (ступеньки были покрыты льдом), упала и сломала ногу, поставили спицу. Но через два месяца я уже одна записывала звук на съемках фильма в Бангкоке. А потом попробовала поработать одна. Моим первым таким проектом стал фильм Эмира Байгазина «Раненый ангел», там я была режиссёром озвучания и монтировала звук.
— Понравилось?
— У него работал немецкий звукорежиссёр. Он был меня старше примерно на десять лет и многому учил, щедро делился опытом и знаниями. Он, в свою очередь, хотел выучить русский язык, поэтому я знакомила его с киношниками, водила по разным тусовкам. Мы с ним классно общались, очень уважительно. Немец уехал и где-то через полгода после этого у меня просто пошёл поток проектов. Моим первым полностью самостоятельным проектом был сериал про футбол, где режиссёром был актёр Азиз Бейшеналиев. Он потом со смехом вспоминал, как я однажды услышала движение кошки за кадром — я, оказывается, сказала: «Возьмите её на руки, чтобы её не слышно было». Причём, я услышала её раньше, чем она вышла в кадр, буквально за пару секунд до её появления.
— Какой самый крутой проект за последнее время у вас был?
— Я все свои фильмы люблю, но не так давно случился один из самых удивительных проектов в моей жизни, который сделан по технологии «Аватара», — они используют технологию захвата движений motion capture. Это анимационная картина, которую делает знаменитая студия «Кубик» — это очень крутые ребята, суперпрофессионалы. Они закупили специальное оборудование, мы снимали две недели, и это было совершенно новое для меня. Было очень комфортно работать.
— А чем он вас так поразил?
— Во-первых, смена с 10:00 до 20:00 — такого у меня не было с 2009 года. Обычно 12 часов — это минимум, а чаще 13–14, иногда и до 18. А тут — нормальный человеческий график. Во-вторых, мы работали в студии. На улице холод, снег, гололёд, который сейчас я ненавижу, а мы внутри, в тепле. Ну и главное, это был инновационный проект, я на таком ещё не работала. У них была специальная система съёмки, по ней работали Зои Салдана в «Аватаре», Энди Сёркис, сыгравший Голлума. И там вообще другой подход: не нужно держать бум, не нужно переживать за свет, фокус — всё это вторично, потому что фактура потом создаётся искусственно. Я просто подвесила два микрофона, и мы писали только голоса петличными микрофонами, прикрепили петлички к камере на весь проект. Это был один из самых комфортных и при этом революционных проектов, в которых я участвовала. Я его очень жду.
Фото из архива Макпал Курсабаевой