Сериал «Амадей»: история, в которой Моцарт может быть азиатом
Новый британский сериал «Амадей», снятый по одноимённой пьесе Питера Шеффера, ещё с весеннего объявления актёрского состава вызвал бурю в интернете. Осенью после выхода трейлера критика усилилась. Всю суть недовольных комментариев можно выразить одним из самых популярных: «Не знал, что Моцарт был азиатом». Дело в том, что мама Уилла Шарпа, сыгравшего австрийского композитора, – японка, и внешность у актёра, что закономерно, соответствующая. Но в контексте биографии Моцарта, это «разночтение» стало фактически одним из главных достоинств сериала.
Пьеса «Амадей» изначально не была исторической реконструкцией. Питер Шеффер написал её, вдохновляясь не архивами, а одной из пушкинских «Маленьких трагедий» ‒ той самой, где Антонио Сальери становится символом зависти, Моцарт же ‒ воплощением божественного дара. Пьеса была театральной фантазией, философским экспериментом, а не попыткой разобраться, кто кого отравил и отравил ли.
Фильм «Амадей» Милоша Формана 1984 года превратил эту фантазию в монумент. Он выглядел почти историческим: роскошные интерьеры, музыка, масштаб, трагизм и абсолютно каноничные актёры – как по внешности, так и по возрасту. Вышло настолько убедительно, что многие до сих пор верят в то, что Моцарт был неуместно дерзок и вспыльчив, и Сальери действительно довёл его до смерти.
Однако стоит знать и реальную историю. С 1997 года имя Антонио Сальери официально обелено: был проведён настоящий суд, в котором участвовали историки, и версия об отравлении Моцарта признана мифом. Да и Моцарт не был похоронен как нищий.
Попытка смотреть нового «Амадея» с ожиданием повторения фильма Формана обречена на раздражение: слишком разная интонация, слишком разные задачи. Это не ремейк, не спор с классикой и не оммаж. Больше ‒ самостоятельное высказывание, использующее знакомые имена как культурный шифр.
Новая адаптация не притворяется «документом эпохи». Иногда она даже выглядит так, будто балансирует на грани фэнтези: гротескные образы, нарочитая театральность костюмов, невозможность, учитывая эпоху, присутствия в одном месте всех представленных в сериале этносов. В какой-то момент «Амадей» напомнил мне французский мюзикл Mozart, l’opéra rock – в нём был тот же гротеск, та же напыщенность, а в сериале периодически даже будто проскальзывает рок.
Пол Беттани открывает какого-то нового, ранее неизвестного нам Сальери. В истории с Моцартом он всегда был значительно старше и до тошноты правильным. Герой Беттани не демоничен и не велик ‒ он рационален, аккуратен, социально грамотен. Он знает, как разговаривать с нужными людьми, когда молчать и кому кланяться. Его талант реален, но недостаточен, и он это осознаёт.
При этом возраст Сальери здесь не выпирает, напротив, легко поверить в их дружбу с Моцартом, в споры на равных. К тому же сериальный Антонио не прочь изменить жене, а единственный доступный ему метод возбуждения – это… музыка Амадея.
Беттани играет не высокомерного Сальери, умудрённого годами, но испугавшегося чужого таланта, а Сальери с почти юношеским максимализмом: «Дай, Бог, мне или никому».
Моцарт в сериале, естественно, самый спорный элемент, и не только из-за выбора актёра. Мастерски сыгранный Уиллом Шарпом он лишён привычной зрителю «солнечности». Это не обаятельный шут и не инфантильный гений из фильма 1984 года. Это человек без социальных навыков, без чувства такта, без понимания последствий, дико самоуверенный, но несущий в себе какую-то скрытую трагедию. И да, внешность актёра вызвала много недовольства. Тут легко можно говорить о «неисторичности», о разрыве с образом европейского, реального Моцарта, о навязанных смыслах. Но если убрать этот шум, то открывается важное: сериал сознательно делает Моцарта чужим ‒ визуально, поведенчески, социально. Он всегда не к месту, всегда не туда, всегда слишком. По сути эта провокация равна напоминанию: гений не имеет лица, но общество всегда требует, чтобы оно было удобным.
Если перестать ждать исторической честности и допустить, что Моцарт мог быть азиатом, Пушкин – родиться на годы раньше и действительно заявиться в Вену, то сериал смотрится довольно ровно. Посыл, в целом, тот же, что был у фильма Формана: если ты не умеешь играть в социальные игры, в политику и компромиссы, то талант тебя не спасёт. Не умеешь договариваться ‒ значит, не умеешь жить. Этот посыл бьёт ничуть не меньше, чем бил сорок лет назад. Гения всё так же жалко, а расставленные новые акценты ‒ ребёнок, отец, мать ‒ подталкивают к сопереживанию быстрее.
Сериал «Амадей» совсем не прост для просмотра. Но если уловить в нём все те акценты, что расставили создатели, получаешь то, ради чего и смотришь, как правило, художественные произведения – смакование.